Познакомился Петя с одной интересной женщиной. С такой интересной, каких раньше никогда он не встречал. И все девушки, которых Петя к двадцати семи годам изучил, какими-то скучными ему теперь виделись. Все в них обычное - и губы скучные, и бровки бесцветные. И даже голоса у всех похожие. И одеты одинаково. А интересы простейшие: кино смотреть или на магнитофоне музыку слушать.
А Гертруда совсем иной была. Загадочной. И будто с иной планеты.
Познакомились у Васи Сидорова, товарища Пети институтского. День рождения товарищ отмечал.
А Гертруда сидела в углу под абажуром, на плюшевой козетке. В палантин расцветки яркой замотанная. И в платье необъятном из марли. С браслетами и кольцами. И серьгами с футбольный мяч размером. Сидела от всех отстраненная, дымила задумчиво. И глаза у нее тоже дымные были. Совершенно неземные.
И неуместная она в этом обществе совершенно была. С женщинами в похожих платьях - с ремнями и высокими плечами. И с мужчинами в одинаковых свитерах и мешковатых брюках. С их тостами, бутылками и обывательскими разговорами.
И Петя на козетку осторожно подсел. И разговор завел. И сразу он понял: не просто так эта встреча случилась. Что-то большое за ней стоит. Какое-то большое потрясение.
- Гертруда, - женщина представилась. А голос хриплый у нее. И тягучий.
- Пьер, - от смущения Петя мяукнул.
И догадался Петя, что старше она его гораздо. Лет сорок ей. Или даже все сорок пять. “Муж у нее, - подумал с отчаянием, - и дети, небось. И муж тоже необычный. Ресторатор какой-нибудь. Или архитектор. Или антиквар. Или еще какая-нибудь пафосная морда подобного рода. Не мне чета. Вон она какая сидит - с кольцами и в марле”.
Девушки, Пете знакомые, в марле не ходили. Они носили одежду обычную. Платья и юбки. Кофты с высокими воротниками и джинсы с рынка.
И смутился он собственного вида - и свитера с катышками на рукавах, и штанов мешковатых. И стрижки несвежей.
А Гертруда смотрит ему в глаза пронзительно. Будто и он для нее - самое большое потрясение в жизни.
И будто гипноз с Петей в тот момент приключился. Сидит истуканом. Глазами даже не мигает. На женщину смотрит. А она его за руку берет прохладными пальцами. И говорит хриплым голосом. “Проводите, - говорит, - Пьер, меня до такси. Скучновато на этом балу, совершенно не мой это привычный круг”.
И в пальто помог ей Петя облачиться. И нервничал, и в рукавах путался.
И, конечно, пошел провожать. А на квитанции за почтовый перевод написал свой номер телефона. И в карман пальто Гетруде опустил - безо всякой надежды на звонок.
И шел по подъезду медленно. Чтобы счастливые минуты продлить. И даже всякие глупости ему в голову лезли. Вот бы все такси провалились в этом городе. И они бы стояли долго под козырьком подъезда. А дождь бы лил. А он бы к Гертруде поворачивался левым боком. Слева, он знал, профиль его выглядел гораздо мужественнее.
Но Гертруда не стала ждать такси. А бодро потрусила до автобусной остановки. И прыгнула в первый же автобус. Пете лишь из окна махнула тонкой рукой.
“Дур..к, - Петя себе сказал, - и надо было за ней в ПАЗик прыгать! А сейчас чего же - ищи и свищи. Упустил. Не позвонит ведь! И не увидимся мы никогда. Прямо смысл жизни твоей на автобусе в ночь укатился”.
И больше они, действительно, не виделись. Зато - как это не удивительно - Гертруда Пете позвонила. И каждую субботу, ровно в восемь утра он слушал ее хриплое "алло".
И Гертруда утренняя не была уже такой загадочной. А была она понятнее и ближе. И Петя ждал звонка - всю неделю изнывал и тосковал. И сидел у телефона чуть не всю ночь с пятницы на субботу, нервничал. Смотрел на себя в трюмо. “Вид нездоровый, - заключал счастливо, - глаза сверкают, щеки сдулись, цвет лица - желтый. Иссушила меня страсть неземная. Какое это прекрасное наваждение. Хоть и старше она, и дочь у нее. И муж архитектор. Или реставратор. А все равно - счастье”.
- А я, - Гертруда про себя рассказывала, - богема ведь, Пьер! Тружусь на ниве журналистики. Веду образ жизни, как правило, ночной. Обожаю я когда дом мой людьми интереснейшими полнится. Приглашу гостей кучу! И сижу с ними до утра. Ведем всякие разговоры. Про искусство - это чаще всего. Сидим, дымим и кофе пьем литрами. Потом разгоню всех. И литературу почитываю в тесной своей кухонке. Вот такой я, Петя, человек! Потом дрыхну, конечно, до обеда. И в журналистику с головой ныряю. Очень я человек увлеченный. Вам, наверное, не понять такого. Вы ведь, как я поняла, в сфере строительства подвизались.
- А ребенок, - Петя спрашивал, - как же? Если дымят ваши гости и всю ночь языками чешут?
- А чего ребенок, - Гертруда удивлялась, - ребенок спокойно спит! Ребенок взрослый давно! Привык к моему богемному образу жизни. Мы совсем ведь иначе жить привыкшие. Не так, как вы - рабочая косточка.
- А где же супруг ваш, - Петя интересовался ревниво, - он-то как с богемой мирится? Не обижается, что всю ночь вы с посторонними людьми на кухне толчетесь? Ему, небось, на работу по будильнику.
- Наш супруг, - женщина фыркала, - давно в столице обретается. Купил нам с дочкой квартиру в кооперативе. Развелся. И умотал в столицу. Я его по телевидению только вижу. Большой пост у него в столице. Даже фамилию сменил. Был Собакиным, а стал Любомирским-Кутузовым. Видали, Пьер, такого по телевизоу? Импозантный он такой мужчина. С приятным баритоном. И нос орлиный. Дочь на него ужасно похожая. Его порода. Аристократы, черт бы их побрал. Но и я, признаюсь, не из простых.
И очень Петю Гертруда увлекла. Прямо даже заболел он ей. И тоже хотел богемой стать. И на кухне Гертруды сидеть ночами. Слушать про искусство, и дымить без конца. А она чтобы в палантин какой-нибудь куталась. И серьги были больше мяча футбольного. Сидел бы он, слушал, любовался. Опять бы пусть гипноз его шарахнул. И даже ревновал до слез Петя Гертруду к неведомым ему гостям. Даже работал абы как. И маялся, маялся - ждал субботы.
И свиданий, конечно, ждал еще волнующих. Не мальчик ведь он - телефоном довольствоваться. И раз в неделю Гертруда к Пете приехать железно обещала. И назначала час свидания. И Петя грезил. Что чуть еще немного, и холодными пальцами за руку она его возьмет. И улыбаться будет загадочно, про журналистику рассказывать, кофе пить. И все такое прочее.
Но не было ее час, и два не было, и вообще не приезжала она.
“Ах, - говорила Гертруда грустно субботним утром, - я совершенно потерялась в вашем бездушном микрорайоне. Побродила под дождем ледяным. И домой отправилась. У меня там гости собрались, Пьер. Нехорошо опять у нас с вами вышло. И гостей не бросишь, и вас мне жаль. Но не горюйте - разгоню всех и навещу непременно. В следующую пятницу”.
А потом звонить она внезапно перестала. И неделю не звонит, и две.
И так Петя измучился, что в редакцию газеты Гертрудиной поехал. Нацепил очки тяжелые, дедовы, шарф повязал прошлой своей подружки - в три метра длиной. Колпак с головы вязаный снял - в ноябре без шапки гораздо романтичнее люди смотрятся. И поехал. Озноб даже колотил его в троллейбусе. От нетерпения души и томления тела.
А в редакции газеты "Ночной Козюхинск" сообщили ему, что нет у них Гертруд Собакиных. И не было никогда. Есть вот Галя Кошкина. Но она на больничном опять сидит. Дети у нее сопливят. Или сама она насморком страдает. И по какому он тут вопросу? И если срочный вопрос, то Гале они позвонят, разумеется.
А Петя молча ушел. К чему ему Галя Кошкина с ее насморком? Ну, к чему она?!
И совершенно измучившись, к Васе Сидорову он подался. И с порога вопросами про Гертруду сыпать начал.
- В марле, - Вася затылок поскреб, - в марле Олька была Собакина. Сестра моя двоюродная. У нас с ней отношения дружеские, собачьи. Кобель у меня по кличке Дозор, а у сеструхи - девочка. Породы французский бульдог. Водим их на редкие, но страстные собачьи встречи. А зачем тебе Олька сдалась?
- Сдалась, - Петя ответил твердо, - очень сдалась.
- Дык, - Вася кашлянул, - она замужем давно. Муж у нее. Второй уже, кстати. Сама она в ЖЭКе трудится. Дети имеются. Пацаны пяти лет.
- А как же столица, - Петя растерялся, - а как же хмырь этот, Любомиров или Кутузовский? С носом крючком? А дочка его породы?
- Понятно, - Вася еще покашлял, - она, Олька, фантазерка. С детства такой была. И вечно про себя придумывала. Всем врала. И что батя у нее капитан дальнего плаванья. И что мачеха у нее сердитая. И что удочерили ее в Индии. Все - вранье. Родители у нее обычные - токарь и повар. И никто ее не удочерял. Она человек такой - придумывает постоянно. Думали мы, что подрастет, бросит выдумки. Но нет. Только заливистее врать начала. То мужа придумает депутата. То будто дача у них сгорела. Врет постоянно. Ни единому слову верить нельзя. И тебе наврала все. Очень натурально изображает. Все ей верят. Она в театральный ведь собиралась. Но чего-то там не срослось. Ко мне за Гертрудиным адресом ты пятый уже приходишь. На днях оболтус какой-то телефон ее выпрашивал - чуть не рыдал. Еле выгнал. Тоже про любовь втирал истинную. Тоже глаза горели нездорово.
А Петя не верит, конечно, товарищу. Хмурится, сопит. Требует клятв и заверений.
- Идем, - Вася сказал, - покажу.
И начал он фотокарточки из альбома показывать.
- Вот, - товарищ говорит, - смотри. Это мы за семейным застольем сидим. У бабки Дуси юбилей. Вот она, Олька, сидит как миленькая. И муж тут ее Гена. И дети вот лимонад пьют.
А Петя Гертруду не сразу признал. В свитере она. И волосы обычные - мышиные и по плечи. Мужик усатый в майке рядышком пристроился. На вилке кусок селедки держит.
- Видал? - Вася спросил, - Вот такая это Гертруда. Актриса погорелого театра.
А Петя от товарища ушел с упавшим сердцем.
И долго думал: как это вышло так. И зачем это - врать как дышать? И гипноз еще этот. Ведь был гипноз. Как Кашпировский Гертруда им владеет мастерски. Хотя как Гертруда? Олька Собакина. Смотрит на человека - а тот на глазах меняется. И наваждение у всяких оболтусов случается.