Любка Синячиха была круглой вся. И щеки ее были круглыми, и коленки. Она всегда тащила с собой на лавочку тряпичный ворох - юбки сестры, платки бабки, цветастые халаты родительницы, тети Груши. От вороха немного несло мышами. Любка надевала на себя все сразу - и превращалась в огородное пугало. Хохотала, закатывала черные глаза, трясла челкой. Петя на Любку много глядел - чем-то она его манила.
На лавочке просиживали всеми летними вечерами. Кормили комаров и караулили коров - те норовили вылезти на железнодорожные пути и погибнуть там зазря. Коров следовало гонять от “железки” прутьями. И они гоняли, орали “пошли, окаянные”.
Сестра Любки, Оля, та была другой. Но оно и правильно - сестра-то она двоюродная. Петя, к примеру, на своих двоюродных тоже не сильно смахивал. Все рыжие, а он получился шатен.
Оля была тощей килькой. Такую кильку рисовали на банках с рыбой. Острая в конечностях и плоская в остальных местах организма. Оля очень нравилась Петиной бабушке. Потому что умела сварить суп и компот из сухофруктов. И мести двор, и бегать на речку с тазом белья. Хозяйственная - а только пятый класс окончила. И рачительная. Горох с гряды ела сама - Любке и Пете отдавала кожуру. “В кожурках самое вкусное, вот вам и отдаю”, - так она говорила. Бабушка Лина тоже была рачительная, хотя и не кормила Петю кожурой.
А вот титек у Оли не имелось вообще никаких. На речке она купалась будто мальчик - в одних трусах. “Это от физической работы, - говорила бабушка Лина, - от работы ничего у девок не растет. А Любка Синячихина - заглавная тунеядка. Подумать только - мамкины лифчики уже носит. Ой-ей-ей, девка ”. Говорила она это не Пете, но он все равно услышал. И косился на Любкину грудь - хотел рассмотреть лифчики тети Груши. Но ничего не видел: ворох из платков и халатов надежно укрывал женские секреты.
Считали комаров - кто больше прихлопнет кровососов на руках или ногах. Побеждала всегда Олька. Хотя какая в ней, если разобраться, кровь? Разве что грамм двести.
Гоняли коров. На “железку” первой всегда ломилась корова Синячиных - дымчатая Тундра. Она выставляла рога и перла на верную свою погибель.
“И корова у ей, у Синячихи, - говорила бабушка, - блудная. Все домой - а она по помойкам шастать. Не приученная к порядку. И бока все в навозе. Тьфу! Что за хозяева такие? Руки бы таким поотрывать”.
С Синячиными бабушка не сильно считалась. Говорила про них - лодыри и все бестолковые.
А Петя смотрел на Любку: как она не спеша идет к блудной Тундре, машет по сторонам прутом и кривляется, трясет юбками и платками. Будто цыганка какая. И немного лодырь.
“А вот, - думал Петя, - вырос бы и я. И жениться пора уж. Приехал бы в деревню к бабушке Лине. То и на ком бы тогда мне жениться? На Любке этой Синячихе или на Ольке? На ком-то ведь все равно придется однажды. Все женятся”.
На Любке, наверное, жениться весело. Будет хохотать, безобразничать, скакать и наряжаться в тети Грушины халаты. Закатывать глаза, есть немытую ягоду за чужими заборами, сидеть на “пятачке” у костра с большими парнями, рассказывать стыдные стишки про “если это не глисты, значит, это сделал ты”. Весело и не соскучишься с ней.
На Оле, если разобраться, жениться тоже можно. Петя представил как Оля - замужняя, но все такая же тощая и безгрудая - на скрипучем велосипеде “Уралец” мчит в привокзальное сельпо. И придирчиво выбирает там сухофрукты - будет варить компот. А потом бросится мести пол и бежать на реку с тазом белья. И будет у них нормальная семейная жизнь - с компотом из кураги и мокрыми пододеяльниками, развевающимися на ветру. А бабушка Лина станет хвалить Ольку, говорить ей “эх, девка”.
“Какой же это сложный выбор, - думал Петя, - ну, просто очень сложный выбор”. А курага и коленки колтыхались на чашах его растущих весов. Любовь-компот.