Глава 46
Я тот самый человек, которому предстоит рассказать Лидии Тумановой и Ираклию Аристарховичу Пшеничному, запертым в боксе, неприятную новость. Замечаю, что бродяге за последние пару часов стало намного лучше.
– Вы хорошо себя чувствуете? – спрашиваю первым делом, но коллега сразу спрашивает:
– Что такое?
– Мы эвакуируемся, – вздыхаю.
– Наше отделение? – удивляется Туманова.
– Нет, только главное здание. Однако эвакуированы будут все, кроме… вас.
– Как это?! – поражается Лидия Борисовна. – Кто это придумал? То есть я должна здесь торчать неизвестно сколько?! А кормить нас будут? Или нас решили здесь оставить умирать? Да что происходит вообще?!
Успокаиваю её, объясняя, что никто никого не бросит. Но в комитете по здравоохранению решили, что на две недели надо прервать работу всех отделений главного здания нашей клиники, поскольку слишком высока вероятность распространения болезни. Никто не хочет повторения ситуации с ковидом, только чтобы потом не какой-то город в Китае, а культурную столицу России весь мир в пандемии обвинял.
Говорю Тумановой (Ираклий Аристархович стоит рядом и слушает, но в беседу не вмешивается), что я лично стану контролировать их пребывание здесь. Каждый день, и никого в беде не брошу. Это коллегу успокаивает, а бродяге, судя по выражению лица, здесь и так нравится. Всё лучше, чем спать на помойке и питаться объедками. К тому же он оказался в обществе симпатичной женщины. Бросаю на него испытующий взгляд: надеюсь, у Ираклия хватит ума не делать глупостей.
Возвращаюсь в вестибюль. Снаружи творится нечто невообразимое. Территория вокруг здания оцеплена полицией и Росгвардией. Приезжают один за другим автобусы и в сопровождении ГИБДД развозят пациентов по разным медучреждениям. Вздыхаю и, крепко зажав рацию в руке, выхожу.
– Сколько людей вы ещё возьмёте? – спрашиваю у водителя пассажирского автобуса, стоящего рядом с выходом.
– Вот, последний остался, – отвечает он, показывая, как санитары помогают подняться женщине с загипсованной ногой.
– Хорошо, уезжайте, освобождайте пространство, – говорю ему и беру рацию. Сообщаю диспетчеру, что выехал ещё один автобус. Акушерам нужно ещё шесть «Скорых». Внутри здания остались только амбулаторные пациенты.
Тут же вижу, как Пётр Андреевич везёт на каталке женщину с перебинтованными ногами.
– Стойте! – кричу водителю автобуса, который уже собрался трогаться с места. – Возьмите ещё одного человека.
– Мне её на колени посадить? – вредничает он в ответ.
– Я не против, красавчик, – умудряется пошутить она, глядя на крепкого мужчину за рулём. Он улыбается в ответ и вскоре увозит разбитную гражданку.
– Как обстановка? – требует доклад Клизма. Ну, куда же без высокого начальства! Правда, она только и делает, что общается с кем-то то по мобильному, то по рации, практически ничего конкретного не делая. Это называется на языке чиновников «осуществлять общее руководство». Кто в случае успеха медаль получит? Она. Мне шишки достанутся.
– Нормально, – отвечаю устало. – Третий и четвёртый этажи пусты. Реанимация и операционные очистят через десять минут.
– Мы молодцы. В критической ситуации все сработали на «отлично», – говорит Клизма довольным голосом.
Киваю в ответ и возвращаюсь в отделение. Всех, кто там оказался, срочно вакцинируют. Один из тех, кто этим занимается, – ординатор Креспо. Он тоже очень устал, но старательно выполняет свою работу. Мимо него проходит потный здоровяк в расстёгнутой клетчатой рубашке, из-под которой виднеется несвежая майка.
– Вы куда это? – останавливает его Рафаэль.
– Мне надоело ждать! – огрызается он.
– Вернитесь в очередь, вам введут вакцину.
– Завтра это сделает медсестра в поликлинике, – отмахивается он, как от мухи.
– Каждый должен пройти вакцинацию здесь и сейчас.
– Не хочу, чтобы меня кололи иголками от оспы. Ведь это даже не оспа! – продолжает спорить здоровяк, пока остальная очередь молча за ним наблюдает.
– Замолчите, – говорю ему строго. – Уколитесь и идите домой.
– Скажите, что это такое, и я обращусь за прививкой к своему терапевту.
– Мы не знаем. А вакцина, которую колем, – лучшее, что у нас есть. Если вам не нужна помощь доктора Креспо, я позову кого-нибудь из Росгвардии. Видите вон того сержанта? – показываю в окно на двухметрового громилу с автоматом. – Он с удовольствием попрактикуется на вас.
Здоровяк обречённо чешет в затылке и возвращается в очередь. Все, кто смотрел на него с надеждой, что можно будет снова взбунтоваться и избежать укола, потухают взглядами.
Мне звонит Лидия и спрашивает, куда увозят Алёшу и Ниночку. Отвечаю, что в респираторный изолятор военного госпиталя.
– А почему мы сидим в этой чашке Петри? – ворчит она.
«Опять двадцать пять», – думаю про себя.
– Как мне объяснила Клизма, на вас вирус оказал более сильное воздействие, что бы это ни значило.
– Надолго мы здесь? – пытается уточнить Лидия Борисовна.
– Вирус неизвестно, – вздыхаю в трубку.
– Вы же говорили, что оспа обезьян.
– Разновидность, в этом и проблема.
– Надолго? – не выдерживает и вмешивается в разговор бродяга Пшеничный.
– Недели две, – подтверждаю то, что и говорила ранее. – С вами круглосуточно будет медсестра.
– Почему столько? – поражается Ираклий Аристархович. Кажется, до него только теперь дошла вся серьёзность происходящего.
– Да, что нам не говорят? Или просто хотят, чтобы мы тут просидели весь интубационный период?
– Не знаю, – признаюсь искренне. – Наверное, начальство перестраховывается.
Заканчиваю разговор, и почти сразу ко мне подходят родители детей.
– Жаль, что так получилось, – говорит Геннадий.
– Мне тоже.
– Спасибо вам за спасение наших ребятишек.
– Пожалуйста.
Иду в палату, где лежит мальчик с черепно-мозговой травмой. Он поступил вчера, состояние тяжёлое, но опасений не вызывает. Около него Маша.
– Почему он ещё здесь? – удивляюсь.
– Потому что его нельзя перевозить в «неотложке», – поясняет подруга.
– Да нет, я о том, почему его не забрали. За ним давно должен был прибыть вертолёт, – говорю ей.
– Могла бы и сказать, – хмурится Маша.
– Сама видишь, что у нас тут творится.
Доктор Званцева объясняет мальчику, что скоро ему предстоит отправиться в небольшое воздушное путешествие.
– Я боюсь летать, – отвечает он усталым голосом.
– Тут недалеко.
– Но мне страшно…
– Прости, Володя, – ласково произносит Маша. – Но так надо.
– Мне станет хуже, – на глазах 10-летнего ребёнка проступают слёзы.
– Это не самолёт, а спасательная вертушка, – продолжает подруга.
– Ещё хуже. Самолёты хотя бы планировать умеют, – всхлипывает мальчик.
Мы обе понимаем, что у него нервы и так на пределе: родителей не пускают, несколько часов провёл один в пустой палате, куда изредка только медсестра заглядывала. Теперь везут неизвестно куда. Даже взрослому в такой ситуации стало бы страшно, а тут ребёнок.
– Отвезите меня обратно, пожалуйста, – произносит Володя. – У меня плохое предчувствие. Пожалуйста, верните меня в палату. Прошу вас.
Конечно, мы не железные. У обеих сердце кровью обливается, когда видим, как страшно мальчишке, да ещё помочь ему ничем не можем – при его диагнозе нельзя слишком часто давать успокоительное, а до следующей дозы ещё два часа. Потому, сцепив зубы, везём каталку к лифту. Его разблокировали после того, как верхние этажи были эвакуированы.
Поднимаемся на крышу и смотрим, как приближается вертолёт, мерцая проблесковыми огнями и ярко светя перед собой мощным прожектором.
– Объём дыхания снизился! – сообщает Маша, стараясь перекричать шум работающих лопастей: лётчик решил не глушить мотор, чтобы сразу же, едва пациент окажется на борту, подняться в воздух.
– Наверное, из-за обезболивающего! – кричу ей в ответ.
Внезапно дверь лифта снова открывается, сзади появляется… Матильда Яновна. Причём не одна, у неё тоже пациент. Мы с подругой смотрим на неё ошалело. За всё время с начала карантина я не видела Туггут (даже не интересовалась, где она шляется, хоть и заместитель), а тут вдруг явилась, не запылилась.
– Даже не думайте! – кричит она. – Это мой вертолёт! Слышите?! – кричит она.
– Я не хочу лететь! – продолжает надрываться Володя.
– Что значит ваш? – возмущаюсь я, глядя на каталку. На ней лежит какой-то старик. – У нас ребёнок, ему нужно в реанимацию!
– А у меня папа заместителя председателя Законодательного собрания Петербурга! – важным тоном возвещает Матильда Яновна. – Это приказ главврача, и я его выполню в любом случае!
– У мальчика тяжёлая травма! – пытаюсь образумить Туггут, которая вместе с медсестрой в наглую провезла каталку прямо к вертолёту, готовясь начать погрузку.
– А у меня 75-летний диабетик с обострившимся хроническим холециститом! – бросает Матильда Яновна. Потом поворачивается к вертолёту и буквально орёт: – Остановите двигатель! У меня пациент задохнётся!
Кажется, она с подачи Вежновца почувствовала себя невероятно важным человеком, способным повелевать чужими судьбами.
– А вы интубируйте своего пацана, сажайте в «неотложку» и везите, куда хотите!
– Этот спор не поможет нашим пациентам, – вежливо отвечает ей Маша.
– Ладно, вызовите вертолёт, когда я доставлю своего больного, – снисходительно решает Туггут. – Пошли, пошли! Температура?
– 38,3, – докладывает ей медсестра.
Матильда Яновна называет препараты, какие нужно ввести. В этот момент сильный порыв ветра из-под лопастей вырывает из её рук карточку пациента. Она летит в сторону хвостового оперения вертолёта. Туггут машинально бросается туда, хватает бумаги. Разворачивается и вскидывает руки, чтобы удержаться на ногах.
Мгновенно происходит невообразимое. Несущий винт сильно ранит коллегу. Мы в первые мгновения даже не понимаем, что случилось.
Туггут падает навзничь. Злополучная карточка, влекомая ветром, взмывает в воздух и залетает под лопасти, фонтаном взрываясь бумажными обрезками. Оставляем Володю и бежим к Матильде Яновне. Хватаю её за ноги и оттаскиваю подальше от вертолёта, который начал останавливаться: лётчик увидел, что случилось.
– Реанимационный набор! Тонометр! Скорее! – кричу коллегам.
– Нет зажимов для сосудов. Есть два зажима Келли и шовная игла, – быстро отвечает медсестра.
К нам присоединяется медик из вертолётной бригады.
– 20-сантиметровый порез на правом бедре. Воздуха под тканями нет, – говорю громко: вертолёт не машина, так быстро не остановишь. – Зажим!
– Туже! Туже! – кричит Маша, стараясь пережать крупные сосуды, пока я перетягиваю предплечье жгутом.
– Доставайте носилки! – говорю вертолётчикам.
– Мне… холодно… – первое, что произносит Туггут. Поразительно, но она всё это время остаётся в сознании, несмотря на обстоятельства.
– В вертолёте есть кровь? – спрашиваю.
– Первая группа, шесть единиц.
– Матильда, какая у вас группа крови? – спрашиваю, но заместитель безучастно смотрит в сторону. – Какая группа?!
Она не отвечает. Вскоре винты уже двигаются медленно. Отвозим пациентов к двери лифта, – теперь у Туггут, – как ни саркастично звучит, но сама этого так хотела, – первое место в очереди на эвакуацию.
– Грузим её, – говорю лётчику.
– Я не полечу, не проверив винт, – отвечает он.
– Похоже, у неё шок, – замечает медсестра.
– Её нужно в операционную, – смотрю на лётчика строго.
– Я не знаю, сможем ли мы лететь.
– Ну, хорошо. Вызовите машину по рации, – предлагает Маша.
– Нет! Другой вертолёт! – требую я.
– И где он сядет? Площадка одна, – парирует лётчик.
– Её надо в «Скорую», – повторяет подруга. – Нам нужен лёд.
– Живот, как каменный, дыхание затруднено, – кричит медсестра, которая в этот момент рядом с Володей.
– Вези мальчика вниз, – быстро говорю Маше и обращаюсь к врачу из вертолёта: – Вызывайте сюда ортопеда и хирурга-травматолога!
– Я не могу дышать… – говорит мальчик, когда все оказываемся у лифта.
– Тахикардия! – произносит доктор Званцева.
Первым завозим в кабину лифта Володю.
– Давление падает! – сообщает медсестра о состоянии Туггут.
– Кислород 91%, – это Маша о Володе.
– Интубируй его!
Лётчик в это время с кем-то общается по рации. Потом сообщает, что его экипажу запретили подниматься в воздух. Мальчика и Матильду Яновну увозят вниз, я решаю остаться со стариком. Маша и врач вертолёта разберутся сами, а мне нужно заняться этим пациентом, раз уж он папа такой важной фигуры.