Подходя к заветшалой калитке, Лизавета с опаской, окликнув хозяина, зашла во двор. Всё вокруг было наполовину заброшено, виделось Лизе, что всё же догляд какой-никакой здесь имеется, и даже трактор «Беларусь» стоял. Было заметно, что трактор этот хоть и старенький, но на ходу. Понимала девушка и то, что когда-то в этом дому кипела жизнь: качели, два старых мотоцикла, большая скамейка перед домом и многое другое, что видит деревенский человек.
Вдруг навстречу Лизавете вышла большая бело-рыжая собака, пёс был настолько огромным, что и сбежать от него нельзя. И вдруг пёс лёг на лапы и стал подползать к Лизавете и жалобно скулить. Это обстоятельство расслабило Лизу. И она наконец снова окликнула хозяина.
Ответа нет, тогда постучала в двери. Снова нет ответа.
Вошла несмело в дом, собака бежала впереди. За столом сидел старик, был он ещё крепок. На столе стояла бутылка водки, наполовину выпитая, из закусок была квашеная капуста, сало, солёные огурцы, картошка варёная и лук зелёный.
Дед поднял голову, взгляд был незлым и это обрадовало Лизу. Она тихо начала разговор, хотя хотелось кричать, но особая деревенская порода удерживала:
– Иван Алексеевич! Бабушку Пелагею схватило так, что, наверно, помрёт. Она мне говорила, что любовь у вас была меж собою, вот и я бегла из соседней деревни потому. Она не велела, а я чуяла, что она любит вас по сю пору. Подумала: помрёт и не увидитесь больше. У меня парня нет, мне уже двадцать пять, все деревни вокруг сами знаете какие, школы закрыли, одни старики. А раз любовь у вас была, вот я и подумала, что, может, захотите повидаться.
Старик встрепенулся, довольно бодро для своих лет встал, стал ходить по дому, его сапоги красиво скрипели. С удивлением глянул на Лизавету:
– Вроде не глухой ишшо, а не слыхал тебя. А, может, и уж начал глохнуть, время пришло. Пелагеюшка, баешь, помират. О, Господи! Ну, пошли, коли так. Щас телогрейку токо накину.
И вот идут по давно обезлюдевшей деревенской улице старик с девушкой…
Сколько ж лет прошло? А любовь и взаправду между Иваном и Пелагеей была. Всю жизнь вспоминал Иван тот день, как сватал Пелагеюшку любезную. Пришёл тятя её Андрей Егорович Козлов, увидел сидевшего на скамье Ивана, глянул, возле печи два огромных глухаря лежат. Жена его Наталья Петровна бает:
– Вот, Иван сватать пришёл нашу Пелагеюшку.
Андрей Егорович зыркнув недобрым взглядом, сказал:
– Сватать. А ты кто такой есть? Женитесь, а я после кормить вас должен.
Наталья Петровна быстро заговорила:
– Да постой, Андрей. Иван деньги принёс.
И достала из столешницы деньги.
Егорович не унимался.
– Ты кто такой? Где деньги взял? Ты чего, меня купить хошь?
Жена снова приняла заступ:
– Ты чего, аспид, выпил чё ли? Да Иван это! С соседней деревни, родители рано померли, один остался, мужик на ногах крепко стоит, чего ты взбеленился.
Андрей Егорович вспыхнул:
– Да как же, может, он бандит, может, он украл эти деньги, а я должен дочь свою за него отдать.
Жена снова заголосила:
– Да он с бутылкой пришёл, всё по-людски, мамой меня назвал, работат шофёром.
Егорович зло выпучил глаза на незваного Ивана:
– А у него, чего, языка нет? Пошто молчит как дурак.
Петровна вспыхнула:
– Да ты хоть полслова дал ему сказать?
Андрей Егорович зло прохрипел:
– Ну, слушаю.
Пелагея подошла к Ивану, смело посмотрела отцу в глаза:
– Мы утайкой лето уж встречаемся. Всё по-честному у нас решено. Говори, Ваня.
Иван не знал, как начать: встретили так встретили!.. Но начинать разговор надо было, не сидеть же сиднем. Пересилив в себе что-то – словно туго натянутая струна на любимой балалаечке лопнула, а замены нигде не достать – тихо заговорил:
– В соседней деревне живу, пять километров отсель. Вот жизнь, всё в работе, видите, и не знаете меня. И я вас не знаю, может, оттого, что не так давно и живём в этой деревне, приезжие. Родители перед войной умерли, у тяти желудок, язва, мама не перенесла, старшая сестра замуж вышла, я её на десять лет младше. Когда родился, все удивлялись, говорили, де, молоко пошло маме на пользу, ну, шутили стало быть так. Потом война, мне семнадцать, рассказывать особо нечего, воевал не хуже других. Потом где только не работал, тянуло в деревню, вот и заработал денег. А куда тратить? Вы, Андрей Егорович, не серчайте, давайте выпьем, раз такое дело. Я шофёром работаю, дом у меня родительский, проживём, не тревожьтесь за дочку. Я по совести всё хочу, по-людски, люди мы советские.
Андрей Егорович присел на табурет:
– Ну, подтягивайся ближе к столу. Раз воевал, чё награды не надел, или не дали?
Стиснув сильно зубы, да так, что скрежет их стало слышно, пересилив себя Иван сказал:
– Награждён, только это не для красоты. Не за награды воевали.
Андрей Егорович встрепенулся:
– Вот я всю войну здесь в колхозе пахал, ещё неизвестно, что у тебя за награды. Чё зубы-то стиснул? Не боимся, видали таких.
Ивану уже хотелось уйти, не драться же в самом деле, неуверенно присел к столу. Козлов злой норов смягчил, но не совсем, и это было заметно:
– А чё ты деньги припёр?
Иван спокойным голосом ответил:
– Так захотел. Пелагея невеста моя, а у вас ребятишки, помочь, стало быть.
Бутылка стояла на столе нераспечатанной. Андрей Егорович, глянув на лежащих возле печи огромных глухарей, спросил:
– В лесу подстрелил? Ловко. Только Пелагею за тебя не отдам. Есть свой жених на примете, наш, деревенский. А ты – ступай и деньги забери. Можешь и глухарей забирать.
Наталья Петровна взволнованно произнесла:
– Нельзя так с человеком, он по-людски пришёл.
Андрей Егорович прокричал:
– Вот пусть и убирается по-людски. Дура!
Иван встал, пошёл к выходу, Наталья Петровна молча передала деньги Ивану. Он небрежно сунул их в карман. Пелагея в слезах кинулась было к Ивану, на пути встал отец и грубо направил дочь в другую комнату.
Откупорив бутылку, которую принёс Иван, Андрей Егорович налил себе стакан водки и жадно выпил. Жена всплеснула руками:
– Да как же, не твоя бутылка-то.
Егоровичу захорошело и он враз переменившимся голосом сказал:
– С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Наталья Петровна, гневно глянув на мужа, сказала:
– Значит, всё решил. С завхозом Петькой всё дружишься, ему дочь пообещал. Всё выгоду ищешь.
Козлов заорал:
– Я думаю, я-то как раз думаю, заткнись, дура.
Пелагея, лёжа на кровати, рыдала. Вошёл пьяный отец:
– Как сказал, так и сделаешь. Петьку в мужья я тебе определил. Вы, бабы, курицы, всему вас учить надо.
Стемнело. Постучали в окно. Иван отрыл дверь, вбежала Пелагея. И была у них в эту ночь любовь. Иван не мог поверить своему счастью. Да как же это в мире устроено: рядышком лежит самый родной человек!.. Лицо, волосы, тело, да какое тело, ну это счастье всамделишное…
Пелагея ночью же и вернулась домой. Андрей Егорович, узнав от жены, что Пелагея не хочет замуж за Петра, вмиг озверел, а потом прикинулся хворым, де, умирает. Пелагея стала добрее к отцу.
Иван Носов шоферил, мечтал поскорее увидеть Пелагеюшку. Давно он подозревал, что председатель их колхоза ворует, да как докажешь? А тут сам увидел! Завязалась у него драка с людьми председателя. Подрезали Ивана! Умер бы, да случайно люди спасли. А пока в больнице лежал, дело о краже на него и повесили. Но попался опытный следователь и стал дотошно разбираться, как человек с такими высокими боевыми наградами мог пойти на кражу? И доказал невиновность Ивана.
Подставили его грамотно, дело гремело на всю округу. Пелагея на радость отцу вышла замуж за Петра. Завхоз Петя Караулов выпивал, гонял Пелагею, а когда та родила через восемь месяцев после свадьбы, твердил, что дитя не его, де, не девкой взял…
Иван Алексеевич Носов лежал в больнице, потом сидел в изоляторе, нарвался на нож, снова чудом выжил. Ведь был ещё слаб после недавнего ранения! Не смог стерпеть фронтовик, видавший смерть сотни раз, несправедливость. Вступился за слабого, вот и получи мужик.
Даже врач удивился живучести бывшего солдата. У Носова за войну были награды, орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» и другие медали. Умный честный следователь да награды помогли остаться на свободе.
Вернулся в родную деревню. Но односельчане относились к Ивану уже не так, как раньше, отвернулись. Отчего такое случается в нашем народе? Кто разберёт? Злые языки толковали: де, а сам Иван, святой чё ли, али как?.. Так и жил один, работал теперь сторожем.
Старого председателя выгнали, новый председатель фронтовика пожалел и вернул его в шоферы.
Сидел однажды Иван поздно вечером, вдруг стук в окно. Знакомый стук – сердце враз встрепенулось, разгон взяло, выскочил, увидел Пелагеюшку, обнял. Вошли в дом, она отстранила Ивана от себя. Сели на табуретки. Пелагея плача, начала говорить:
– Пришёл отец радостный, говорит, Ваню за кражу посадили. Я плакала, да скажу честно, побоялась в девках остаться. Петра не люблю, многие бабы так живут, тебя любила, так чего уж теперь. Не верила я, что ты вор.
Иван, налив чаю из сушёной моркови Пелагее, сел рядышком:
– Ты чаю-то хлебни, вон, пока бежала, озябла.
И вдруг, вспыхнув глазами, жарко заговорил:
– Бросай Петра, иди ко мне жить, на пересуды не смотри, а другие пусть за собой глядят. А, Пелагеюшка?
– Нет, Ваня! Я брюхатая. Отец, он матери жизни не даст, в гроб загонит. Мамку жалко.
Так и расстались два любящих человека на громадном полотне русской земли. Сколько похожего происходило и будет ещё на земле, ни одна вычислительная техника сроду не сочтёт…
***
Так повелось на деревне, что ежели мужик холостой, то пересуды бабьи одолеют, и их, и его самого. Дарья всё глядела да думала, ну, работат мужик шофёром. А тут взгляды их встретились на погрузке мешков с картошкой. Неделя прошла, а взгляд Ивана не уходил с Дарьиной головы. Нет, не с любовью смотрел он на неё, выстрадано глядел. «А я причём? Там твоя любовь, с другим живёт. Ничего меж нами нет. И что за червоточина в человеке живёт, спасу от неё, окаянной, нет». А через неделю снова Иван подъехал к ферме, и снова они взглядами встретились…
В жизни чего не бывает, укатила Дарья с подругами в город, по магазинам походить, себя показать, девки молодые. Дарья жила с мамой. Нина Никаноровна совсем плохо ходила, заработала надсадушку в родимом колхозе. А дома их с Ивановым рядышком стояли. Глядит Иван, подходит Нина Никаноровна к бане на костылях, да упала, подняться не может. Перемахнул он через изгородь, помог подняться. Благодарит старуха, де, насилу баню истопила, хотела помыться, а теперь, видно, отложить придётся, силов не имеется.
Иван и говорит:
– Мы, Никаноровна, не настолько богаты, чтобы дрова попусту жечь.
Нина Никаноровна отвечает:
– А как? Я теперь не смогу, ноги не хотят идти. А дрова чего? Я на коленки встану, постираю маленько, и впрямь, жалко дров. Была бы Дарьюшка, помыла бы меня. Все детки мои поразбрелись, хоть дочка со мной осталась. И чего это я, дура старая, баню надумала истопить. Всю дорогу борюсь с собою, ноги почти не работают. А дрова в бане были заложены дочкой, вот я спичку и поднесла, надеялась.
Иван, видя немощь Никаноровны, предложил:
– Слушай, Никаноровна! Мы немало уж в соседях живём, я на фронте чего только не видывал, сама должна понятие иметь. Только прошу, не удивляйся и не сердись, я от сердца предлагаю. Давай я на глаза тряпку повяжу да попарю тебя, а потом на руках до дому донесу.
Никаноровна аж рот открыла широко, услыхав таковые словеса от Ивана:
– Да как же это, Иван! Соседи увидят, засмеют на всю деревню. Не придумывай.
Иван же на немалое удивление Никаноровны был серьёзен лицом:
– А то, что тебе помыться надобно как всем. Ты такой же человек, как все, имеешь право на человеческие радости. Почти стемнело уж, не тревожься, что заметят, а увидит кто, поди, не без разума люди.
– Ваня! Ну чего ты меня стыдиться заставляшь?
Отказывалась Никаноровна, отказывалась, а Иван и вправду повязал тряпку на глаза, занёс старуху в баню, попарил веником, а после как Никаноровна помылась, отнёс её на руках в дом. Кто-то всё одно увидел, как нёс старуху Иван. Стали слухи разные распускать, Иван всем в конторе укорот и дал:
– Оно, понятно, дело нехитрое языки чесать, а про человечность забыли. Нина Никаноровна на колхозной работе надорвалась, вот и помог помыться. Я на фронте одному Богу известно, как живой вернулся. Должны вы понятие иметь али нет? В жизни чего не быват, даже вот просто помыть человека надобно. Каково ей, сердешной, на костылях-то?
Все враз замолчали, и даже некоторым стало стыдно. У двух женщин, которые особо рьяно распускали сплетни, заметно покраснели лица. А председатель даже сказал всем:
– Верно, Иван Алексеевич, говоришь – про человечность иной раз забываем. Чего уж там. Верно слово.
Вернулась из города Дарья, всё узнала, и прикипела душою Дарья к Ивану. Говорили ей люди, де, мутная история, старого председателя из-за него сняли. Не послушала Дарья никого, пришла сама домой к Ивану…
Окончание здесь
Project: Moloko Author: Казаков Анатолий
Другие истории этого автора этого автора здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь