Глава 11
Спокойно доработать смену не получается. К нам привозят Анфису Павловну Дворжецкую. Сотрудники «Скорой» сообщают: старушка отключилась за ужином. Просто отключилась и упала со стула. Благо, что на толстый ковёр, потому травм никаких не получила. Но я понимаю, что сам по себе факт потери сознания в её солидном возрасте – нехороший знак. Просто так пожилые люди в обмороки не падают.
Когда Анфиса Павловна оказывается в палате, то она в полном сознании. Пришла в себя ещё в «Скорой» и даже просила вернуть её обратно домой. Возможно, бригада так бы и сделала, поскольку отказ в госпитализации – право больного. Но Дворжецкая по рации случайно услышала в этот момент, что её везут в нашу клинику и решила не препятствовать. «Ну, раз к Печерской, значит, всё будет хорошо», – объявила она нашим коллегам.
– Элли, у меня и прежде бывали обмороки, – по-свойски говорит Анфиса Павловна. Мы с ней перешли на неформальное общение ещё в прошлый раз, когда она попала к нам, решив, что в тот самый вечер помрёт. Но, пройдя несложное обследование, была отправлена домой. – Так бывает, я всё-таки старая.
– Так быть не должно, – заявляю ей.
– В мои годы обмороки были даме к лицу, – хихикает Дворжецкая.
– Мне кажется, вы немного лукавите.
– Кто? – искренне удивляется. – Я?!
– Ну да. Обмороки были в моде в XIX столетии, в ХХ-м, с развитием медицины, прекратили быть популярны, – пока говорю всё это, прослушиваю Анфису Павловну. Затем прошу её сесть и спустить ноги на пол.
– Да, Элли. Ты не заставишь меня делать отжимания? – спрашивает с усмешкой. Я вижу, что настроение у пожилой женщины вполне хорошее, и случившееся никак на нём не отразилось.
Но стоит Дворжецкой приподняться, как она внезапно снова отключается.
– Анфиса Павловна! Анфиса Павловна! – тянусь пальцами к её сонной артерии, проверяя наличие пульса. – Вы меня слышите? – кричу ей тревожно.
Она лежит, потом открывает глаза, будто я её разбудила.
– Элли?
– Всё в порядке, – улыбаюсь ей, чтобы не напугать. Поскольку по взгляду понимаю: произошедшее Дворжецкую снова никак не удивило. Тем это для меня удивительнее: почему человек так просто реагирует на подобные вещи? Неужели они могут ему казаться нормой?
Выхожу из палаты. Гранин, который всё это время, в ранге ассистента, находился рядом, спрашивает:
– Это давление?
– Да.
– Анемия?
– Не знаю, – развожу руками. – Её проверят на наклонной кровати.
– Может, это обезвоживание? – выдвигает Никита новое предположение.
Я не знаю. Но звоню в кардиологию и отправляю Дворжецкую туда, обещая, что обязательно буду следить за её состоянием.
– Знаешь, тебе сейчас лучше всего поехать домой.
Гранин поднимает брови.
– Одному?
– Ты же не маленький мальчик, – усмехаюсь коротко.
– Да, прости.
– Ключи у тебя есть, документы тоже, денег в банке хватает.
– А как же, – Никита показывает рукой, обозначая своё присутствие в отделении.
– Приходи завтра. Придумаем что-нибудь относительно твоего статуса.
– А ты… – он вроде собирается что-то спросить, но стесняется, даже отводит глаза. Нет, всё-таки от прежнего, наглого и уверенного (порой даже слишком) Никиты Гранина здесь одна внешность осталась. Передо мной другой человек, и я не могу до сих пор понять: нравится мне его духовная трансформация или нет?
– Спрашивай уже.
– Ты не хочешь от меня таким образом отделаться? Ну, решила, видимо: он при деньгах, сам себе на жизнь заработает.
Говорит и выжидательно смотрит.
– Никита, не говори ерунды. Езжай домой, обустраивайся. Завтра утром жду здесь в десять часов.
– Почему не в восемь?
– У меня будет обход…
– Я хочу присутствовать.
Разрешаю ему. Быстро прощаемся, иду к себе, чтобы взять карточки, потом возвращаюсь в регистратуру. Здесь ко мне подходит Рафаэль. Когда оказывается очень близко, невольно тяну носом в его сторону. М-м-м! От парня удивительно вкусно пахнет свежезаваренным кофе с миндалём. Аромат такой приятный, что невольно сглатываю, понимая, как сильно проголодалась, а ещё отдала бы что угодно за чашечку такого напитка и возможность просто посидеть в кресле под тёплым светом торшера, в тишине, глядя в окно и ни о чём не думая…
– У вас была эритропоэтическая порфирия? – неожиданно спрашивает Рафаэль, разбивая мои мечты на мелкие кусочки.
– Нет.
– А поздняя порфирия кожи?
– Нет.
– А что у вас было самое необычное?
– Парень с живой жабой в прямой кишке.
Новичок растерянно моргает глазами.
– Зачем же он… туда… её…
– Поищи в карточке его телефон, сам и спросишь. Идёт?
– Нет, спасибо, – отвечает Рафаэль и брезгливо морщится.
– А видел пациента, прочесавшего кожу до кости?
– Вы серьёзно?
– К осени он доберётся до серого вещества, – отвечаю невозмутимо.
Ординатор, кажется, немного шокирован услышанным.
– Вот, кстати, вам задание. Мужчина, покажите голову, – киваю Рафаэлю на старичка-пропойцу, который пришёл к нам с раной в волосистой части. Там виднеется глубокий порез, а уж запах от бомжа такой, что впору в противогазе с ним работать.
Старичок стягивает кепочку с головы. У Рафаэля увеличиваются глаза.
– Вот, кстати, ваше задание, – говорю ему, кивая на бродягу. – Занимайтесь.
Ни слова больше не говоря, красавчик-ординатор остаётся со стариканом, а я спешу подальше. Вижу Машу, подхожу к ней и шепчу:
– Спаси меня от него.
– От Рафаэля? – кокетливо улыбается подруга. – Блин, он такой классный… Я прямо таю, когда смотрю на него.
– Машка, прекрати. Ему надо где-то зависнуть.
– В смысле, потусить, развлечься?
– Нет, придумай ему задание. У меня уже фантазия к ночи не работает.
– Ну уж нет, спасибо, – хихикает Маша. – Я не могу спокойно с ним рядом стоять. Он такой милый…
– Ну конечно, – недовольно вздыхаю. – Только смотри у меня, – грожу ей указательным пальцем, – всё Даниле расскажу!
– А что ты ему…
– Можно спросить? – словно чёртик из табакерки, из-за угла выныривает Рафаэль. Маша тут же растягивает рот в такой сладкой улыбке, что мне приторно становится.
Ординатор переводит взгляд с меня на неё и бурчит:
– Ой… простите, если я помешал.
– Нет, – продолжая улыбаться, мотает Маша отрицательно головой.
«Ах ты, коза такая!» – думаю про неё иронично.
– Ничего, что я столько спрашиваю? – уточняет Рафаэль.
– Ну что ты, что ты. Это же учебная клиника, здесь так и учатся, – говорю и быстро иду дальше. Ординатор увязывается за мной хвостиком, Маша счастливо кричит:
– Пока! Удачи!
«Я покажу тебе удачу, – ворчу мысленно, поскольку в голосе подруги мне явно послышались нотки сводничества. – Она серьёзно, что ли, думает, будто я смогу связаться с этим… мальчиком?!» Потом отвечаю ещё на несколько «очень важных» в понимании Рафаэля вопросов, дальше отпускаю его к дедушке-пропойце. Сама иду в кардиологию. Там мне озвучивают неутешительный диагноз. Пусть предварительный, но скорее всего он подтвердится: у Анфисы Павловны мультисистемная атрофия. Вспоминаю, что она связана с дегенерацией нервных клеток определённых участков мозга. Как следствие – проблемы с движением, балансом и другими вегетативными функциями тела, такими как контроль за мочеиспусканием или регуляцией кровяного давления.
Самое трудное в том, что мне ещё предстоит рассказать это пожилой пациентке. Беда же в том, что способов излечиться от этой болезни нет. Думаю об этом, пока возвращаюсь в кабинет. Там переодеваюсь, после еду домой.
Когда я зашла в квартиру, уставшая, но счастливая после долгого рабочего дня, что наконец-то увижу свою маленькую дочурку, я сняла обувь и положила сумку на комод в прихожей. В тот момент услышала топот маленьких ножек. Олюшка, моя трёхлетняя радость, выбегает из детской комнаты с любимой игрушкой в руках.
– Мама, мама! – кричит, подбегая и обнимая за ноги.
– Привет, моя хорошая, – присаживаюсь, чтобы обнять её. – Как твои дела? Здравствуйте, Роза Гавриловна.
Домработница с улыбкой меня приветствует.
– Мам, я тебе страшилку расскажу! – говорит Олюшка с серьёзным лицом, глядя на меня своими большими глазами.
– Ну давай, расскажи, – улыбаюсь, опускаясь на стул и усаживая дочь у себя на коленях.
– Было это ночью, – начинает она, понижая голос. – Один мальчик остался дома один. И вдруг услышал шаги в коридоре... тюк-тюк-тюк...
Она сделала паузу, внимательно глядя на меня, чтобы я прочувствовала всю атмосферу. Ну, и тоже напугалась, разумеется. Мне пришлось подыграть.
– Он подошёл к двери, а там... тень! Большая-пребольшая! И у неё были длинные руки и красные глаза!
Я с интересом слушала её историю, стараясь не перебивать и уж тем более не улыбаться.
– И эта тень сказала: «Я пришла за тобой, мальчик!» – Олюшка сделала глаза огромными и серьёзными. – Но мальчик не испугался, он взял фонарик и посветил прямо тени в глаза. И знаешь что?
Когда она берёт такую длинную театральную паузу, вспоминаются некоторые приёмы Народной артистки СССР. Уж не собирается ли моя Олюшка пойти по стопам великой актрисы?
– Что? – спрашиваю испуганным шёпотом.
– Тень испугалась и убежала! И мальчик остался дома один, но уже не боялся, потому что у него был фонарик! Мамочка, мамочка! – тут же трясёт она меня за рукав. – Купи мне фонарик! Пожалуйста!
– Олюшка, какая интересная история! – хвалю её, обнимая. – Ты такая смелая у меня. Конечно, я куплю тебе фонарик.
Олюшка заулыбалась, счастливая, и прижалась ко мне. В такие моменты я чувствовала, что всё не зря, и все мои нервные дни с радостью остаются в прошлом, когда приходит пора этих тёплых обнимашек и милых рассказов.
***
Первый, кого вижу утром следующего дня, это не Гранин, а Рафаэль. Встречает меня у входа, но когда начинает рассыпаться в любезностях, обильно орошая меня комплиментами о том, какая я с утра свежая и румяная, резко его обрываю. Напоминаю, что он на работу пришёл, а не на свидание. И что я ему не донна Роза д’Альвадорес, которая вернулась оттуда, где много диких обезьян, а заведующая отделением. И что если он будет продолжать в том же духе, мы не сработаемся.
По глазам молодого красавчика вижу: он явно не понял насчёт донны Розы и обезьян, но зато правильно, надеюсь, воспринял всё остальное. И пока отчитываю его, подходит Гранин. Он в кои-то веки напоминает себя прежнего: свежевыбрит (осталось разве только подстричься по-старому), отлично одет. Даже вижу на парковке вдалеке его классную машину. Приехал на ней, значит помнит, как это делается. Уже хорошо.
– Никита Михайлович, у меня для вас поручение, – говорю Гранину. – Вы возьмёте шефство над ординатором Креспо.
– Я бы с радостью, но мой статус… – начинает Никита, но перебиваю:
– Насчёт этого можете не волноваться. Решение этого вопроса беру на себя.
– Хорошо.
Далее идём на работу, потом обход, я звоню в приёмную главврача, и Александра Фёдоровна после коротких переговоров с начальником говорит, что он меня ожидает. Не слишком-то я рада с утра пораньше лицезреть Ивана Валерьевича, но деваться некуда. Потому вскоре захожу к нему в кабинет и обнаруживаю Вежновца в приятном расположении духа.
– Да, солнышко, и я тебя тоже. Чмоки-чмоки, – слышу обрывок его разговора, и.о. быстро кладёт трубку. Понимаю, что он то ли вернул себе прежнюю пассию, которую я видела в клинике до того, как Вежновец потерял корону, то ли, – скорее всего, – завёл себе новую. У меня ощущение, что он чувствует себя Леонардо Ди Каприо: тому скоро шестой десяток пойдёт, а он по-прежнему встречается только с молоденькими моделями, проказник.
– Доброе утро. Слушаю вас внимательно, Эллина Родионовна, – слащаво улыбается Иван Валерьевич.
Здороваюсь в ответ и сразу перехожу к делу: предлагаю зачислить доктора Гранина в штат моего отделения. Старшим врачом. Улыбочка тут же сползает с лица Вежновца, и он шипит первое, что ему на ум пришло:
– Ноги этого… гадкого типа не будет больше в моей клинике!
«Всё-таки не забыл, кто недавно его по лицу ударил», – понимаю.
Не спрашивая разрешения, присаживаюсь за стол для совещаний. И.о. несколько удивлённо наблюдает за мной. Не нравится ему такая наглость подчинённого. Ничего, потерпит.
– Не знаю, что там между вами приключилось когда-то, – говорю спокойно, – но пора о прошлых недоразумениях забыть. Никита Михайлович вам больше не конкурент. Сами знаете: он потерял память, и даже я для него теперь не более чем обыкновенная женщина.
Вежновец, крутя в руках золотую ручку, напряжённо молчит.
– Я уже успела убедиться в том, что Гранин прекрасно владеет своими навыками врача, ничего не забыл из полученных им прежде знаний. О всё тот же отличный терапевт и хирург, которым был.
– Вы взяли его в отделение, не спросив меня, – ядовито замечает Вежновец. – И ещё он позволил себя поднять на меня руку!
– За первое прошу прощения. За второе, если хотите, Гранин извинится перед вами лично.
– Нет уж, обойдусь.
– Как скажете. Так вот, я его предупредила уже: ещё один подобный поступок, и ему придётся искать работу где угодно и без моей помощи, – продолжаю уговаривать Вежновца. – Ну, а теперь и вы поймите, уважаемый Иван Валерьевич. В отделении нужны люди. Такой специалист – на вес золота. Его любая больница заберёт к себе без промедления.
И.о. главврача покусывает нижнюю губу, затем теребит ухо. Вижу, что в его голове происходит бурный мыслительный процесс.
– Ну хорошо, – вдруг соглашается он. – Только под вашу ответственность и с испытательным сроком в месяц. И ещё раз предупредите насчёт рукоприкладства.
– Конечно предупрежу! Спасибо, Иван Валерьевич! – вскакиваю и радостной девчонкой вылетаю из кабинета.
Романова провожает меня удивлённым взглядом. Ничего, вскоре сама всё узнает.
Возвращаюсь и сообщаю Никите, что он сегодня же, вот прямо сейчас может поехать домой за документами. Но тут же вспоминаю: зачем? Он ведь у нас работал! Звоню в отдел кадров и с изумлением узнаю голос на том конце провода: Ольга Тихонькая! Вышла из декретного отпуска! А куда же она пристроила своих малышей?! Вот это да!