Глава 8
Смена заканчивается, вопрос с тем, где будет ночевать Никита, встаёт довольно остро. Мне ничего иного в голову не приходит, как предложить ему провести эту ночь в гостинице. Гранин пожимает плечами и отвечает равнодушно, что согласен. Ну, а в самом деле, какие у него ещё варианты?
Садимся в мою машину, везу Никиту в ближайший отель, оплачиваю одноместный номер на сутки вперёд. У моего спутника недовольное лицо: неприятно, что женщина за всё платит. Но вынужден терпеть, поскольку сам совершенно без денег, если не считать той мелочи, которую ему ещё вчера сунул Добряков «на карманные расходы». Издевательство какое-то!
Прежде чем расстаться, говорю Никите, что буду завтра его ждать утром, без десяти минут восемь, у входа в отделение.
– Снова работать доктором? – улыбается он.
– Если ты не против, конечно. Хотя скорее ты ассистент, чем полноценный врач.
– Скажи, зачем тебе всё это? Номер для меня, работа. Ты же не можешь быть уверена в том, что память ко мне когда-нибудь вернётся, и я стану прежним.
– Не могу, – отвечаю искренне.
– Тогда для чего всё делаешь? Может, ты передо мной в чём-то виновата была там, в прошлом? Так забудь. Я прощаю, – говорит Никита.
– Нет, это скорее ты виноват передо мной, – замечаю в ответ на его слова.
– Скажи, постараюсь исправить.
– Нет. Давай подождём, когда ты вспомнишь, а потом решим.
– А если я никогда не вспомню?
– Значит, построишь новую жизнь, – говорю, прощаюсь и ухожу.
Утром я посматриваю на часы, ожидая прихода Гранина. Конечно, могла бы и сама его забрать из отеля. Но мне надо, чтобы он прогулялся по городу, осмотрелся. Может, что-то вспомнил. К тому же идти здесь недалеко, всего минут пятнадцать.
Ровно без десяти восемь Никита у дверей отделения. Точен, как швейцарские часы, мне приятно. Провожу его внутрь, где выдаю временный пропуск. Договорилась об этом с начальником службы безопасности, и он согласился. Только рекомендовал не показывать Гранина на глаза и.о. главврача. Тот с момента, как нас клинику посетила большая комиссия, ходит, как в пятую точку ужаленный. Срывается на всех, требует повсюду идеального порядка и соблюдения всех норм и правил.
– Вы не представляете, Эллина Родионовна, как трясут всё руководство клиники. Я имею в виду административно-хозяйственный блок. Через мелкое сито просеивают каждое решение, каждый приказ, отчёт, накладную, – копают глубоко, поднимают архивы за последние три года. По моим сведениям, возбуждено несколько уголовных и административных дел. Шилов отстранён от работы, а Харченко вообще отправилась под домашний арест.
– Посмотрим, во что для них это выльется, – говорю философски. Не хочу злорадствовать, но каждый из коррупционеров должен получить по заслугам.
– Да, совершенно с вами согласен. Но всё-таки Гранина вы прикрывайте, – замечает Аристарх Всеволодович и задорно мне подмигивает.
– Что это вы? – приподнимаю бровь.
– Так просто… погода хорошая, лето скоро, – улыбается Грозовой.
Качаю головой и возвращаюсь в отделение.
– Я должна его видеть! – ко мне, стоит выйти из лифта, подбегает из вестибюля София.
– Что случилось? – спрашиваю её.
Но девушка вся не нервах, трясётся и только повторяет одно и то же.
– Стойте здесь. Я всё выясню.
Иду в регистратуру и узнаю печальную новость: Юлиан Макарович ночью скончался. Не выдержало сердце обширной кровопотери, перелома таза и прочих травм, случайно нанесённых ему дочерью. София услышала разговор двух врачей в коридоре, это было пару минут назад, и с тех пор требует, чтобы её провели к отцу. Только никто не хочет брать на себя такую ответственность, поскольку Юлиан Макарович уже не наш больной, а хирургического отделения. А вот его дочь решила, что именно кто-то из наших сотрудников должен ей помочь.
Возвращаюсь к ней в сопровождении Гранина. Он следует за мной хвостиком, но пока молчит, ни во что не вмешивается.
– Вы отведёте меня к нему? Пожалуйста! – умоляет София.
– Да, хорошо, я…
– Простите, но никуда вы её не отведёте, – слышу позади мужской голос. К нам приближается тот самый старший сержант ГАИ, который собирался вчера задержать Софию. Но у него тогда не было веских доказательств. Теперь они есть: в крови девушки вчера ещё обнаружился алкоголь. Она обманывала: из ресторана, где отмечала вместе с папой удачную сдачу сессии, вышла нетрезвой, села за руль… и случилась трагедия.
– Почему?! – всхлипывает София.
Полицейский берёт её за плечо, разворачивает, потом перехватывает руки и заводит назад, собираясь надеть наручники:
– Вы задержаны по подозрению в преступлении, предусмотренном…
– Пустите! – плачет девушка, не пытаясь вырваться. – Это несчастный случай, он был моим отцом! Мы выпили по два бокала вина! Всего по два бокала!
– Товарищ старший сержант, дайте ей попрощаться, – прошу полицейского.
Он отпускает Софию.
– Где он? – спрашивает.
– Я сама её отведу и верну вам.
Гаишник кивает.
– Буду ждать здесь. У вас десять минут.
– Хорошо.
Мы едем в хирургию. Юлиан Макарович умер буквально полчаса назад, поэтому тело ещё не успели отвезти на вскрытие. Глядя на отца, София закрывает рот рукой и начинает плакать ещё сильнее.
– О, Боже! Прости меня… Прости меня, папочка! – слышно сквозь глухие рыдания.
Спустя отведённое время веду её вниз и передаю в руки полицейского. Только прошу не надевать наручники. Девушка и так убита горем, она не будет пытаться убежать. Старший сержант кивает и отводит её к выходу. Мы с Никитой провожаем несчастную сироту взглядами.
– Эллина Родионовна…
– Да? – оборачиваюсь и вижу перед собой Альбину. Она мнётся, волнуется. – Вы вернулись! Молодец!
– Простите, я только сейчас приехала. Очень трудно было исчезнуть из дома.
– Очень рада, что вы приняли верное решение и приехали.
– Я сказала сестре, вернусь в девять часов вечера. Сначала на занятия в универе, потом к подружке загляну в гости. Этого времени будет достаточно? – с надеждой спрашивает девушка.
– Сказать можно всякое… – отвечаю уклончиво.
– Но для меня это очень важно, – напоминает Альбина.
– Хорошо. Постараемся сделать для вас всё от нас зависящее. Не волнуйтесь, всё будет хорошо, – отвечаю, отвожу девушку в палату и сразу же вызываю Людмилу Владимировну Барченкову для консультации. Она самый опытный гинеколог в нашей клинике, и Альбине очень повезло, что у моей коллеги сразу находится для неё время.
После осмотра Барченкова говорит, что забирает девушку к себе. Операцию проведёт сама и сегодня же. Но придётся остаться до завтра для наблюдения. Таковы правила.
– Но мои родители…
– Мы скажем им, – отвечаю за Людмилу Владимировну, – что вас привезли к нам на «Скорой» с подозрением на аппендицит. Вам его не удаляли?
– Нет.
– Вот и хорошо. Так и скажете своей маме, когда будет звонить.
– Так она же приедет меня сюда искать, а найдёт в гинекологии и всё поймёт…
– Ну хорошо, процедуру проведём здесь, – отвечает Барченкова, видя мой просящий взгляд. – Элли, будешь должна.
– Само собой! – отвечаю с улыбкой.
Оставляем Альбину с гинекологом, выходим.
– Ты все дела так ведёшь? – спрашивает Гранин.
– Как так?
– Химичишь, проще говоря.
– Если это способствует душевному здоровью пациента, то почему бы ему не помочь? – спрашиваю вместо ответа. – Разве ты поступил бы иначе? У девушки строгие родители, и как же быть? Сообщить им правду? Но она, между прочим, совершеннолетняя и имеет право на личную, в том числе интимную жизнь. Согласен?
Гранин думает несколько секунд, потом соглашается.
Почему мне всё больше кажется, что обновлённая версия Никиты мне нравится всё больше? Но подумать об этом некогда. Поступает пострадавшая при пожаре.
– Огонь был под дверью, – говорит она, явно шокированная произошедшим, – Марина задыхалась…
– Это первая. Вторая – её дочь, – поясняет фельдшер. – Обе получили переломы.
– … и мои ноги, – продолжает раненая.
– Переломы правой голени и левого бедра, – добавляет сотрудница «Скорой».
– Нужен ортопед? – уточняет у меня Гранин.
– Да.
– Ваша дочь в палате, – к нам подходит, сильно прихрамывая, закопчённый пожарный. – Она поправится.
– Я должна была дождаться вас… – говорит ему пострадавшая, но не успевает – мы её увозим.
Гранин задерживается. Подходит к пожарному:
– Пошли, нужно вас осмотреть.
– Я в порядке.
– Не считая лодыжки, – кивает Никита на ногу спасателя. Потом берёт его за талию и ведёт внутрь, придерживая.
Гранин заводит спасателя в соседнюю палату. Дверь между двумя помещениями открыта, и я могу смотреть и слышать всё там происходящее. Впервые за время своего «статуса ассистента» Никита остался один на один с пациентом.
– Вы можете на ногу наступить? – спрашивает Гранин.
– Да нормально всё. Дайте только лёд приложу.
– У вас ожоги, – замечает доктор.
– Профессиональный риск, – улыбается чумазый пожарный.
– Кожа не повреждена. Без волдырей, – констатирует Гранин и даёт медсестре несколько назначений. Утром, до его прибытия, я попросила медперсонал сообщать мне обо всех назначениях, которые сделает Никита Михайлович. Но поскольку он теперь в поле моего зрения, дополнительного согласия не нужно: медсестра смотрит на меня, и я киваю.
– Может понадобиться шина, – добавляет Никита. Он снимает сапог с ноги пожарного, пальпирует ступню. – Уплотнение в области пятой плюсневой кости.
Но нужно продолжать осмотр пострадавшей на пожаре. Пока я наблюдала за действиями Гранина, женщиной занималась доктор Севастьянова.
– Рентген позвоночника и грудной клетки, – делает она назначение.
– Как там моя дочь, Мариша? С ней всё хорошо? – спрашивает пострадавшая.
Смотрю в карточку: её зовут Вилена, 24 года.
– Я попрошу доктора, который занимается вашей дочкой, зайти к нам, когда сможет. Хорошо?
– Да.
– Скажите, что с вами случилось?
– У нас был сильный пожар. Я закрыла дверь, взяла Маришу и выпрыгнула со второго этажа, – рассказывает Вилена.
– Смотрите на свет, – проверяю рефлекс.
– Давление 90, – сообщает медсестра.
– Зрачки на свет реагируют, – говорю бригаде. – Нужно будет сделать УЗИ.
В палату входит Маша Званцева.
– Ваша дочка вдохнула дым. У неё две царапины, и всё. Она подышит кислородом. Больше всего её волнует собака, – рассказывает моя подруга, успокаивая пострадавшую.
– Скажите Марише, что собака выпрыгнула в окно и убежала.
– Думаю, скоро вернётся, – говорит Маша.
– В лёгких чисто, – докладываю коллегам. – Кровь на газы, десять кубиков обезболивающего, десять литров кислорода.
В общем, мать и дочь в относительном порядке. Не считая двух переломов у Вилены, конечно. Только они без смещения, мягкие ткани не повреждены.
– Эллина Родионовна, можно вас? – ко мне подходит Сауле.
– Да, что такое?
– Поступил больной. Мужчина, 24 года, зовут Леонид. Я попросила дать себя осмотреть, он говорит: «Подожду врача». Сказала ему, чтобы не стеснялся, но он упрямится.
– Не стесняться чего?
Медсестра немного смущается.
– Он держит ладони на причинном месте. Там кровь.
– Хорошо. Пошли, посмотрим. Доктор Гранин, вы с нами?
– Разумеется, – улыбается Никита. – Может, я сам помогу тому гражданину?
– Да, пожалуй, так будет лучше.
Гранин заходит в палату, мы с Сауле встаём рядом. Коллега спрашивает у мужчины, что случилось. Он смущается, но отвечает:
– Я сам всё испортил.
– Что именно?
– Вам это не понравится, – заявляет Леонид и продолжает сидеть.
– Возможно, но я не смогу помочь, пока не увижу, в чём проблема, – говорит ему Никита.
– Проблема… в тупых ножницах.
– Снимите полотенце. Я в обморок не упаду.
– Вы не знаете… вы ещё не видели…
– Я профессионал.
– Никогда бы не согласился, если бы не кровотечение, – замечает Леонид. Морщась и кряхтя от боли, он медленно отводит полотенце в сторону.
– Ого! – невольно вырывается у Гранина. Я морщусь, а Сауле вовсе отворачивается, не в силах сдержаться.
Леонид сидит, крепко сжав губы, бледный и потный.
– Да… весьма деликатный… случай, – произносит Никита задумчиво. – Так чего вы собирались в итоге добиться?
– Хотел сделать брит милу или хитан.
– Что это такое?
– Ну… обрезание.
Гранин смотрит на Леонида, подняв брови. Тот поджимает губы. Кажется, собирается обидеться.
– Я не псих, понятно? – он смотрит на всех присутствующих.
– Вы не доверяете врачам? – уточняет Никита, надевая перчатки и беря инструменты.
– Думал, смогу вытерпеть: раз и готово.
– Для циркумцизии у вас нет показаний, – замечает врач.
– Зато есть личная причина.
– Скальпированная рана. Пористое тело не повреждено, – оценивает Гранин. – Вам повезло, иначе кровотечение было бы куда сильнее. Да и функционирование могло пострадать.
– Что дальше? – интересуется Леонид тревожно.
– Могу закончить и зашить, – пожимает плечом Никита.
Пациент думает пару секунд, затем спрашивает:
– Можно поговорить с подругой?
– Это и есть личная причина? – уточняю на всякий случай.
– Она чистюля. Ей не нравилась…
– Это часть тела у мужчин называется препуций, – перевожу на латынь, чтобы не смущать Леонида ещё сильнее.
– Вот-вот.
– Ладно, звоните ей. Потом наверх, в операционную, – решает Гранин. Я с ним согласна.
Когда выходим, Никита интересуется:
– Вызвать психиатра?
– Нет. Он просто глупец. Притом законченный, – усмехаюсь. В таком-то возрасте взять ножницы и совершить подобное! Так, словно часть тела – нечто вроде ногтя на пальце. Да и те, к слову сказать, срезать нужно аккуратно. А тут мягкие ткани с кровеносными сосудами и нервными окончаниями!
Не проходит и получаса, как нам приходится снова идти к Леониду. Когда входим в палату, он общается со своей девушкой.
– Поверить не могу! – возмущается она. – Неужели ты это сделал?!
– Ты сама сказала, что хотела бы…
– Знаю, но это крайность!
Леонид ответить не успевает. Гранин протягивает ему бланк согласия на операцию и уточняет:
– Что будем делать? Подшивать или удалять?
– Что скажешь? – парень адресует вопрос девушке.
– Как будет легче?
– Одинаково, – отвечает Никита.
– Что ж. Надо закончить то, что я начал, – решает Леонид. И опять смотрит на девушку. – Как по-твоему?
– Наверное, – расстроенная, отвечает она.
– Начнём, когда освободится место, – сообщаю пациенту.
– Доктор, у вас есть минутка? – девушка обращается ко мне.
– Ты куда? – волнуется Леонид.
– Я сейчас.
Мы выходим из палаты, я прошу Никиту оставить нас ненадолго вдвоём.
– Он поправится? – первое, что спрашивает девушка.
– Да, его вылечат, только… крайней плоти не будет.
– Этого не должно было случиться.
– Я думала, это было ваше желание.
– Не совсем… Я хотела с ним порвать отношения, но не хотела расстраивать, – признаётся девушка и тяжело вздыхает. – А как пройдёт операция?
– Неделю поболит, потом пройдёт.
– Он не покалечился?
– Нет.
– Знаете, я пыталась… спустить наши отношения на тормозах.
– То есть это как?
– Не хотела Лёню травмировать. Думала, что скажу, мол, мне не нравится… ну, там… и он сам прекратит со мной общаться.
– Вы должны сами ему всё рассказать, – произношу однозначным тоном.
– Я плохо уживаюсь с людьми. Не умею выражать свои мысли.
– Надо решиться. Иначе вся эта история так и будет тянуться, пока Леонид не придумает ещё что-нибудь. Исправить себе форму ушей, например.
– Боже… – девушка испуганно закрывает рот рукой. – Да, вы правы. Что ж, придётся мне так и сделать.
– Уж вы постарайтесь.
Стоит мне отойти на пару шагов, как вдруг раздаётся запредельно громкий голос Вежновца:
– Это что за безобразие?! Что Гранин тут делает?!