Глава 53
– Пожалуйста, помогите! Кто-нибудь, помогите! – истошный женский крик заставляет меня бросить всё и кинуться к вестибюлю.
– Что случилось? – подбегаю к перепуганной женщине. Она медленно опускает прямо на пол мальчика лет семи. Всё лицо залито кровью, ребёнок в сознании, очень бледный.
– На сына напала собака. Он весь искусан, – поясняет она.
– Как его зовут? – спрашивает подоспевшая на помощь Маша.
– Господи, ему хуже… – мама словно не слышит вопроса.
– Много рваных ран. Повреждена лицевая артерия, – замечаю.
– Как зовут вашего сына? – повторяет моя подруга.
– Женя. Он плакал, а теперь молчит, – наконец слышим ответ.
– Женя, я доктор Званцева…
– Надо защитить трахею, – прерываю её. – Где свободно? – спрашиваю Достоевского.
– В первой палате.
– Пошли!
Подхватываю мальчика на руки и несу – каталку ждать слишком долго, он и так уже потерял слишком много крови.
– Подключите монитор, – требует Маша, когда оказываемся в палате.
– Мне нужен отсос и детский набор для интубации, – говорю бригаде и прошу быстро ввести два препарата – противошоковый и обезболивающий.
– Сосудистый набор, – говорит подруга.
– Кислород 86.
– Десять литров в маску. Салфетки, губки. Элли, я буду интубировать.
– Не надо, я справлюсь.
– Что там? – со страхом спрашивает мама Жени.
– Всё в порядке. Дайте отсос. Не мешайте, – бросаю напуганной женщине.
– Выйдите, пожалуйста, – говорит ей медсестра.
– Только бы переезжать сосуд! – произношу вслух, стараясь выполнить эту непростую задачу.
– Пульс 120, кислород 82, – сообщает медсестра.
– Кислорода не хватает, надо интубировать, – говорит Маша.
– Почему вы ему не помогаете? – почти в истерике спрашивает мама ребёнка.
– Есть, – говорю, когда удаётся нащупать и перекрыть порванную артерию.
После этого проходит ещё несколько минут, передаём мальчика в хирургию. Когда двери лифта за ним закрываются, мама Жени (я узнала, её зовут Юлия) спрашивает:
– У него останутся рубцы?
– Хирурги сделают всё возможное.
Юлия внезапно вскакивает и гневно бросает вошедшей женщине:
– Что вы здесь делаете?
– Юля, я так волновалась…
– Он чуть не умер, Вика!
– Но он поправится?
– Избавьтесь от этой собаки!
– Пёс был спокойным, – парирует вошедшая.
– Женщины, хватит спорить! – прерываю их гневный диалог. – Сейчас неподходящее время.
– Женя, наверное, его дразнил, – продолжает Вика.
– Ваша собака искалечила моего ребёнка. Вы должны её пристрелить. Я требую! – после этих слов Юлия устремляется к лифту.
– Юля… – пытается остановить её Вика. Останавливаю её:
– Виктория, сейчас не об этом надо думать.
– Мам, Джека убьют? – тянет её за рукав стоящий рядом маленький мальчик. Насколько могу догадаться – это сын женщины и, очевидно, приятель Жени, с которым они играли с собакой.
– Не знаю, милый, – отвечает мама.
– Посидите где-нибудь, пойдёмте, – отвожу их в другую часть отделения. Там они дождутся результатов операции.
Возвращаюсь к себе в кабинет, но замечаю приоткрытую дверь с надписью «Служебное помещение». Сколько раз говорила сотрудникам, чтобы они не оставляли её в таком виде! Мало ли кто может зайти, а там, между прочим, разные химикаты для уборки, инструменты для оперативного ремонта и прочее. Подхожу к двери, собираюсь её закрыть и сообщить о беспорядке Достоевскому, чтобы нашёл неряху, но вдруг замечаю через щель маленькую девочку.
Мне эта находка кажется, как минимум, странной. У нас не детское отделение, оно вообще в другом крыле клиники. Что же тогда ребёнок тут делает? Вхожу, смотрю на неё. Сидит на полу на разложенной картонной коробке. Прижала колени к телу, обхватила их руками. Голова низко опущена, смотрит куда-то вниз. Судя по одежде – пациентка, на девочке лет десяти домашняя пижама.
– Девочка, сюда нельзя входить. Как тебя зовут?
– Тома.
– Выходи, Тома.
– Я поранила ногу.
– Если ты выйдешь, я смогу её осмотреть. Я врач.
Девочка смотрит боязливо. Кажется, она чего-то или кого-то сильно боится.
– Ну, хорошо, – решаю и захожу внутрь, закрывая за собой. – Давай посмотрим, что у тебя случилось. Ты давно здесь? Ну-ка, покажи ножку. Не бойся, больно не сделаю. Ты должна быть в отделении, – достаю фонарик, свечу вниз. Вижу рваную рану на внешней части левой ступни. На сгибе правой руки присохла ватка.
– Тебе переливали кровь?
– Я боюсь уколов.
– Мы все их боимся, – улыбаюсь. – Но иногда приходится их делать, чтобы поправиться.
– Я не больна. Это Ника.
– Кто такая Ника?
– Моя сестра. У неё лейкемия.
– Ах, вот оно что. Значит, ты донор, – догадываюсь.
– У меня уже брали костный мозг, – говорит девочка не скрывая гордости. Но потом её голос становится грустным. – Теперь хотят взять всю мою кровь и очистить её в машине.
– Понятно.
– Каждый раз, когда Нике становится хуже, мне тоже приходится ложиться в больницу, – рассказывает маленькая пациентка.
– Вот что. Пойдём со мной, и я полечу твою ножку.
– Вы не будете выкачивать мою кровь? – смотрит на меня подозрительно.
– Нет, не буду. Идём, – поднимаю девочку на руки и несу. Ох, и тяжёлая же! В отличие от Жени, он медь на несколько лет младше, к тому же худенький очень.
Усаживаю её на койку в перевязочной, обрабатываю рану на ноге. Ничего серьёзного, лишь порезала кожу.
– Я смогу потом пойти домой? – спрашивает Тома.
– Посмотрим.
Едва заканчиваю перевязку, как в палату заглядывает его императорское величество Вежновец.
– А вы, оказывается, большая гуманистка, доктор Печерская! – обращается ко мне своим фирменным насмешливо-издевательским тоном.
– В смысле?
– Сейчас мне позвонил доктор Долгов из педиатрического отделения и возмущался, что вы украли одного из его доноров и не желаете возвращать.
Поднимаю брови на Вежновца.
– Это маленькая девочка, я нашла её в служебном помещении в своём отделении, – пытаюсь объяснить, но Иван Валерьевич перебивает:
– Тихо стырила, ушла. Называется «нашла», так, доктор Печерская?
– Она поранила ногу, я позвонила в педиатрию и попросила прислать её родителей.
– Если бы не торопились, как всегда, Эллина Родионовна, то узнали бы, что папа девочек встречает бабушку в аэропорту, а мама занята второй дочерью, которая выплёвывает кишки после химиотерапии.
От таких слов меня в дрожь бросает. Как он может так говорить о пациентах? Тем более о ребёнке?! Стою и думаю, чтобы ему такого ответить.
– Зашивайте рану и отправляйте девчонку обратно в педиатрию.
– Кто-нибудь удосужился объяснить девочке процедуру? Она боится, что из неё выкачают всю кровь.
– Объяснили, Эллина Родионовна.
– Она очень напугана.
– Ути-пути-Боже мой! Как ужасно! – язвит Вежновец. – Её сестра тоже напугана. Она боится умирать. Это не резекция лёгкого.
– У неё отёк латеральной лодыжки.
– Ясно, Эллина. Желаете и дальше изображать из себя героиню нашей клиники? Вот что я вам скажу. Мама придёт сюда. Но если к половине третьего девочка не будет готова к лейкофорезу, вы окажетесь на её месте.
После этого Вежновец с видом победителя уходит.
Мне сообщают, что операция у Жени, истерзанного собакой, прошла успешно. Поднимаюсь в хирургию, чтобы проведать мальчика.
– Папа придёт? – спрашивает он.
– Не знаю. Твоя мама пошла ему звонить.
– А в чём проблема?
– Он убьёт меня. Я взял это без его ведома.
– Что взял?
– А с Джеком ничего не случится?
– С собакой?
Кивает и спрашивает:
– Его не станут усыплять?
– Это было бы грустно. Но каждая собака, которая нападает без причины...
– Простите. Я не хотел, – перебивает меня мальчик.
– Чего?
– Открывать подарок раньше времени, – и стыдливо отводит взгляд. – Я знаю, что там было. Пневматический пистолет.
– И ты выстрелил в собаку? – удивляюсь.
– Я хотел испытать пистолет.
Смотрю на мальчика растерянно. Выпороть бы его следовало, по-хорошему, за такой дурацкий и жестокий поступок. Но ведь он и так уже достаточно наказан: едва не погиб, а на лице останется шрам, с которым потом ещё придётся возиться пластическому хирургу. Или бороду отращивать, когда вырастет.
С другой стороны, ребёнок жив, уже хорошо. Оставляю его и спускаюсь в своё отделение.
– Простите, вы доктор Печерская? – окликает меня незнакомая женщина.
– Да.
– Я Александра Воронова. Вы нашли мою дочь, Тому?
– Она в радиологии, мы хотим сделать рентген её стопы.
– О, Боже…
– Нет, нет, ничего серьёзного, надо исключить перелом. У неё три шва.
– Она сопротивлялась?
– Нет, ну что вы. Скажите, она боится больниц?
– Да.
– Знаете… Я думаю, она боится не только иголок.
– При лейкофорезе в каждую руку втыкают толстую иглу, – поясняет мать девочки.
– Проблема в другом. Тома считает, что единственная причина, по которой вы её родили, – это помощь её сестре.
– Мы любим обеих дочерей, – говорит Воронова. – А если бы ваш ребёнок умирал от лейкемии, и у вас не было бы подходящего костного мозга, что бы вы сделали? – задаёт она вопрос, на который у меня нет ответа. – Мы хотели ещё детей, но я так устала всем это объяснять, как будто мы преступники.
– Я только хотела сказать, что Тома чувствует...
– Я знаю, что она чувствует, – перебивает женщина. – Она моя дочь, и я её люблю. Люблю!
– Александра…
– Где рентген-кабинет? – опять перебивает, меняя тему.
– По главному коридору и направо.
– Спасибо, – и уходит.
Что ж, её можно понять: несчастная мать разрывается между своими дочерями.
В рутине забот проходят спокойных полтора часа. Я даже успеваю немного подремать в кабинете, пока меня не возвращают в реальность. Заглядывает Дина Хворова:
– Эллина Родионовна, проснитесь. Жертва автокатастрофы. Мотоцикл столкнулся с микроавтобусом.
Спешу в вестибюль, откуда на каталке везут пострадавшего.
– Мужчина, 40 лет, закрытая травма черепа, почти без сознания. Это «хрустик», – говорит фельдшер.
– В каком смысле?
– Мы так мотоциклистов называем. Ну, не мы, автолюбители. Байкеры, когда в аварию попадают, ломаются все, как чипсы. Этот вот носился без шлема.
– Серьёзно? – искренне удивляюсь бесщабашному поведению.
– Да, и ещё он гонял на мотоцикле в разгар зимы.
Перекладываем здоровяка. Типичный байкер: весь в коже, густая бородища до середины груди.
– Снимите с него одежду. Подключите монитор, – отдаю распоряжения.
– Ножницы не берут, – докладывает Катя Скворцова. – Возьми ножницы по металлу. Зрачки плохо реагируют на свет.
– Смотрите, это у него не первая авария, – показывает подключившийся к нам Денис на шов через всё колено байкера.
– Из правого уха тычет ликвор. Надо сделать компьютерную томографию.
– Нехороший рубец, – произносит ординатор.
– Возможно, это объяснение, – говорит Катя и показывает нам целую кучку лекарств, которые принимает мотоциклист. Всё это было рассовано у него по карманам. От боли, для повышения давления, от избытка холестерина.
– Эллина Родионовна! – появляется Дина Хворова. – Авария. Большой автобус. 12 детей получили ранения.
– Я сейчас приду.
Вскоре смотрю на мальчика (у меня сегодня, кажется, детский день) – первоклашку. Зовут его Фома, и глядит он на меня настороженно.
– Ты можешь сжать мою руку? – спрашиваю его, рассматривая поцарапанную кисть ребёнка.
– С мамой всё в порядке?
– Дина, ты не видела его маму? – интересуюсь у администратора.
– Доктор Береговой её забрал. У женщины травма от ремня.
– Анализы крови и мочи, – говорю стоящей рядом медсестре. – Сделайте перевязку.
Кажется, у Фомы ничего серьёзного. Испугался только.
– Эллина Родионовна… – снова зовут.
– Что у вас?
– Девятилетняя жертва аварии. Рана головы от очков. Без потери сознания. Открытый перелом костей правой голени.
– Здравствуй, милая, – смотрю на девочку лет восьми. – Как тебя зовут?
– Лиза.
– У тебя шея болит?
– Да.
– Ясно. Поедем во вторую смотровую.
Но стоит нам оказаться у двери, как внутри обнаруживается всё тот же байкер.
– Что он здесь до сих пор делает? – спрашиваю медсестру.
– Его ждут в томографии. У них экстренный больной.
– Хорошо, отвезите Лизу в третью смотровую. Общий анализ крови, рентген позвоночника, правой голени, вколите обезболивающее. Лиза, всё будет отлично.
За суетой проходит ещё несколько часов, а потом я могу с чистой совестью вернуться домой, к Олюшке. Поскольку время не слишком позднее, усаживаемся рядышком на диван и смотрим «Смешариков». Я счастливо улыбаюсь, глядя, как смеётся моя маленькая дочка. И замечаю, что она уже очень подросла. Скоро можно будет отправить в садик. Это хорошо, поскольку ребёнку обязательно нужно социализироваться. Я же собираюсь воспитать английскую принцессу, но даже и им необходимы друзья.
Уже поздно вечером, когда начинаю засыпать, приходит сообщение от Гранина.
«Элли, прости меня. Предложили командировку в один из новых регионов. Еду поднимать тамошнюю медицину. Уже в самолёте. Скоро взлетаем. Буду там руководить больницей. Всё-таки лучше, чем в нашей клинике оставаться завхозом. Я виноват перед тобой за А.Т. Она в самом деле беременна от меня. Оправдываться не стану. Изменил тебе, стыдно. Уезжаю, а когда вернусь… даже не знаю. Буду переводить тебе ежемесячно деньги. Не возвращай, пожалуйста, считай их алиментами. Люблю тебя. Вечно твой Никита Гранин».