Глава 59
Ему-то что здесь понадобилось?!
– Здравствуйте, дамы и господа! – театрально приветствует нас бывший (ах, как же мне приятно это добавлять к его должности!) главврач. – Чем удивите?
– Разрыв печени и некупируемые кровотечения, – докладывает Горчакова. Она также несколько ошеломлена явлением Ивана Валерьевича, однако и противиться этому не может, как и я: всё-таки Вежновец – прекрасный хирург. То есть он, конечно, в первую очередь кардиохирург. Но его познания в этой области медицине куда шире, всем известно.
– Вы сорвали меня с обеда, потому что не можете ушить печень? – насмешливо интересуется Иван Валерьевич. Кажется, он полностью отошёл от своего стремительного низложения с «царского трона».
– Давление 80 на 40, пульс 120. Перелили 10 единиц крови, – невозмутимо докладывает вновь прибывшему анестезиолог.
– Давай лазер, – говорит Вежновец медсестре.
– Я пыталась выделить полую вену не смогла, – признаётся Горчакова.
– А приём Прингла не пробовали? – спрашивает завкардиологией. – Этому учат на первом курсе, Нина Геннадьевна.
Моя коллега бросает на Вежновца острый, как скальпель, взгляд, но не пытается кинуться в битву, – не до того сейчас.
Поняв, что его провокация не сработала, хирург наконец берётся за дело и погружает руки в операционное поле.
– Перевязывайте четвёркой, я пережму печёночную артерию.
– Лазер готов, – сообщает медсестра.
– Так, я коагулирую поверхность паренхима, а вы зажмите сосуды.
– Иван… – произносит вдруг Горчакова дрожащим голосом.
– Не сейчас!
– Вам лучше взять другого ассистента.
– Не разговаривайте, а шейте! – приказывает Вежновец.
– Иван Валерьевич, простите, я не могу. Вот, возьмите вместо меня доктора Печерскую.
– Куда вы собрались? – изумляется кардиохирург.
– Простите меня, – говорит Нина Геннадьевна и быстро выходит.
– Вернитесь сейчас же. Чёрт, вернитесь!
Вежновец вздыхает. Смотрит на меня.
– Ну что ж, Эллина Родионовна, вот мы и снова с вами встретились. Работаем!
Неимоверными усилиями нам удаётся спасти Юлию Храмову. А ведь несчастная женщина так до сих пор и не знает, что из всех членов её маленькой семьи в живых осталась только она одна…
Возвращаюсь в своё отделение, хочу проведать владыко Серафима, но мне говорят, что он пошёл в первую травму.
– Зачем? – удивляюсь.
– Кажется, кого-то исповедовать.
Захожу, и картина маслом: епископ в церковном облачении склонился над лежащим человеком. Всматриваюсь, и меня посещает новое открытие. Да это же сам господин Пулькин, 22-летний мажор и, благодаря прикрывающему его папаше-прокурору, серийный убийца!
– Вы искренне раскаиваетесь в своих грехах? – спрашивает владыко мажора, но громкий голос доктора Звягинцева перекраивает остальные звуки:
– Массивное абдоминальное кровотечение. Разрыв брыжейки. Кровь скопилась в большом количестве.
– Да, – слабо произносит мажор в ответ. Он страшно перепуган.
– Господь милосерден… – продолжает священник.
– Я не слышу вас, – щурясь от яркого света, бьющего в его протрезвевшие от страха глаза, хнычет мажор.
– Совместить ещё шесть единиц, – Пётр Андреевич продолжает бороться за эту трижды никчёмную жизнь.
– Давление 60, – сообщает медсестра.
– Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия…
– Поместите его под уклоном. Поставьте подключичный катетер, быстрее! Подготовьте подключичку.
– Кислород упал до 75.
Звягинцев смотрит на меня. Одного стремительного взгляда мне достаточно, чтобы вспомнить: я не имею права оставаться в стороне. Тут же включаюсь в работу.
–…да простит ти чадо Кирилл, и аз недостойный иерей… – продолжает владыко, не обращая внимания на наш диалог.
– Кислород упал до 75, – слышу от медсестры.
– Дыхание отсутствует. Вентилируйте, я интубирую, – принимаю решение.
– …властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь.
– Извините, владыко, – отодвигаю епископа от головы мажора.
Епископ послушно отходит в сторону. Остаётся в палате.
– О, Господи, – первое что произносит мажор, когда вдруг начинает дышать.
Звягинцев назначает препараты, требует стерильную простыню.
– Работаем!
Мы выполнили свой долг. Мажор будет жить.
Мне кажется, я расстроена этим, хотя и не хочется лишний раз портить статистику по отделению. Спустя некоторое время поднимаюсь в отделение интенсивной терапии. Нужно посмотреть, как чувствует себя Юлия Храмова.
– О, доктор Печерская, – усмехается Вежновец. – А что вы тут делаете?
– Я хочу увидеть Юлию.
– Ей повезло. Приём Прингла, исполненный вашим покорным слугой, не дал ей истечь кровью, – самовлюблённо заявляет Иван Валерьевич.
– Я думала, мы вместе оперировали. И большую часть работы выполнила доктор Горчакова.
– Это долгая история. Как-нибудь за кофе расскажу. Идите, – усмехается хирург.
Первое, что спрашивает Юлия, которая уже очнулась после наркоза:
– Эллина Родионовна, вы лечили мою дочь?
– Да.
– Как она?
– Эмма получила очень сильный удар в грудь.
– Я знаю, я была там.
– Ей нужно было помочь дышать, и мы её интубировали. Сделали переливание крови, чтобы восполнить кровопотерю. Но, несмотря на все наши усилия, её сердце остановилось.
– Нет… – глаза женщины наполняются слезами.
– Мы спасали её в течение часа, но травмы были несовместимы с жизнью.
– Нет…
– Она умерла.
– Нет…
– Мне очень жаль.
– Нет! Нет!
– Травмы были слишком серьёзные, она потеряла много крови.
– Нет!
– Мне очень жаль.
– Нет! Нет!
– Прошу вас, успокойтесь. Мне очень жаль. Очень жаль, – к сожалению, я больше ничего к этому не могу добавить, поскольку у самой глаза на мокром месте. Знаю, так нельзя. Врачебная этика, необходимость сдерживать эмоции, чтобы не сойти с ума. Наращивание внутренней брони, нужной для спасения людей, а не саморазрушения от эмпатии. Но сейчас… просто не могу.
После этого ноги меня сами несут в палату к владыке Серафиму. Он сидит на кровати, крутит в руках тросточку. Она простенькая, никаких украшений, и совсем не похожа на посох. Но мне кажется, что главное ходить без мучений, а не красоваться перед всеми, показывая свой статус.
В палату входит помощник епископа. Отец Варнава, как и раньше, всё произносит с подобострастием.
– Владыко, машина уже здесь.
– Спасибо. Я сейчас выйду.
– Будете принимать назначенный вам препарат в течение четырёх дней, – говорю владыке.
– Как Кирилл Пулькин? Ну, тот юноша?
– Выжил.
– Слава Богу, – и епископ крестится.
– Зря вы его за это благодарите, – замечаю хмуро.
Владыко смотрит на меня удивлённо.
– От чего ж так?
Рассказываю обо всём, что натворил мажор. Епископ вздыхает.
– Не судите, да не судимы будете, – отвечает на мой выпад.
– Знала, что вы так ответите.
– Знаете, Эллина Родионовна, отчего все беды и горести этого мира? – вдруг спрашивает владыко. Сам же и отвечает. – Они оттого, что не хотят люди жить по заповедям Божьим. И неважно, кого они считают Богом – Христа, Будду, Аллаха и так далее. Заповеди-то все одинаковы, по сути. Но увы, – он широко разводит руками.
– А вы стараетесь жить по ним?
Владыко прищуривается на секунду и улыбается, оглаживая бороду.
– Знаете, я насчёт того юноши так скажу. Хоть он и грешен, но от этого не менее достоин очищения.
– Им двигал страх, а не раскаяние.
– Да. Но перед лицом смерти он обрёл в душе Господа.
– Выходит, любой подлец может попасть в рай, если он достаточно напуган, чтобы покаяться перед смертью?
– Эллина Родионовна, каждый человек заслуживает сострадания в час Божьего суда.
– Жаль, что вас не было рядом, чтобы исповедовать девочку, которую он убил.
– Я и не должен быть там. С нею был Господь.
– Вы уверены?
Зря спросила. Понятно же, что ответит. Только молчит.
– На этой неделе обязательно зайдите к своему лечащему врачу и не забывайте пользоваться палочкой, – говорю примирительно, подписывая выписку. – До свидания.
Ухожу, поскольку я не хочу и не могу простить мажора. Не верю я в его раскаяние.
Ещё труднее становится в него верить, когда ко мне в кабинет полчаса спустя влетает лысый толстяк среднего роста, с двойным подбородком и щеками, пухлыми настолько, что они, кажется, сейчас лягут на плечи. На нём прокурорская форма, на погонах по одной крупной звёздочке на тёмно-синем фоне.
– Ты тут завотделением? – без приветствия спрашивает он, тяжело дыша. От незнакомого господина несёт по́том, а ещё буквально разит одеколоном и… перегаром. Становится неприятно.
– Во-первых, не надо мне «тыкать», – отвечаю, нахмурившись. – Во-вторых, да, я. А вы кто такой?
– Кто я такой? – толстяк в форме прокурора усмехается. Достаёт платок, протирает лоснящуюся лысину и лицо. – Ты ещё узнаешь, кто я такой! – бросает недовольно. – Где мой сын, Кирилл Пулькин?
В общем, я сразу догадалась, кто передо мной. Яблоко от яблоньки-то недалеко падает. Называю палату. Но прокурор уходить не спешит.
– Пошли! Всё расскажешь. Как лечите, чем…
– Представьтесь для начала, иначе никуда я с вами не пойду, – уже не предлагаю, а требую.
– Да ты! – начинает орать толстяк, багровея.
«До инсульта тебе осталось совсем немного», – думаю, сохраняя хладнокровие, и сразу же решаю: если он угодит сюда на каталке «Скорой», спасать не буду. Вот что хотят со мной, то пусть и делают. Уйду на больничный! Уволюсь!
Я молчу, чтобы этот наглец понял: не запугает.
Он понимает это, переводит дыхание:
– Первый заместитель прокурора Ленинградской области, государственный советник юстиции 3 класса Андрон Гордеевич Пулькин! – выпаливает он в мою сторону.
Молча киваю. Встаю из-за стола.
– Пройдёмте к вашему сыну.
Веду прокурора в палату. Когда выходим из кабинета, сразу же выясняется, что прибыл он не один, а со свитой – ещё четверо шагают следом. «Куда идёт король – большой секрет», – вспоминается детская песенка. Судя по поведению А.Г. Пулькина, он не умнее того монарха, из того же мультика. Только злее во сто крат.
– Что с ним?! Почему он спит? – спрашивает тревожно прокурор, когда видит сына. – Что за трубки? Доложите, немедленно!
Доктор Звягинцев пытается было возмутиться, но я делаю ему знак. Мол, не волнуйтесь и делайте, как «велено». Коллега подчиняется. Рассказывает, объясняет. Сообщает, что сейчас Кирилла отправят на операцию. Его состояние стабильно, теперь им займутся хирурги. Папаша-прокурор немного успокаивается. Бросает одному из своих архаровцев:
– Возьми на личный контроль! Докладывать мне каждые два часа! Лично!
– Есть! – вытягивается тот в струнку, как вымуштрованный солдат.
– Где тут главврач? – спрашивает Пулькин, глядя на меня, как на вредное насекомое.
– Пятый этаж. Из лифта прямо, – отвечаю и ухожу. Мне дальше само его присутствие неприятно. Плюс стойкое ощущение, что этот визит принесёт мне сплошные проблемы.
Отвлекаюсь тем, что иду принять сразу двух пациентов. Почему двух? Ими оказываются два старичка: Иван Федотович (с виду интеллигент, высокий и худой, на артиста Филиппова похожий) и Осип Гаврилович (работяга, низкий и широкоплечий, с грубыми чертами лица). Симпатичные такие дедушки, если бы не их внешний вид. Оба выглядят так, словно их за шиворот сюда приволокли. На лицах ссадины, синяки, царапины.
– Скажите, если будет больно, – проверяю периорбитальную область Ивана Федотовича, у которого здоровенный фингал под правым глазом.
– Так больно, – замечает он.
– Слабак! – усмехается Осип Гаврилович, утирая разбитую губу.
– Ещё слово, и ты у меня получишь, – огрызается первый.
– Это его спарринг-партнёр, – комментирует Ольга Великанова. – Рваная рана губы и возможный перелом челюсти.
– В таком почтенном возрасте и драться? – спрашиваю стариков.
– Честь дамы нужно защищать в любом возрасте! – гордо заявляет Иван Федотович.
– Вы подрались из-за женщины? – удивляюсь.
– Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж...
Королева играла – в башне замка – Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил её паж, – продекламировал интеллигент.
– Пусть не пудрит вам мозги, он взял это из книги, – насмехается Осип Гаврилович.
– Я хотя бы читать умею!
– Медленно и по слогам.
– По слогам?!
– Всё, всё, всё, – успокаиваю стариканов. – Для начала зашьём вам губу, – говорю Осипу Гавриловичу. Затем отвожу Великанову в сторонку и спрашиваю:
– Та видеозапись у тебя?
– Конечно.
– Обязательно сохрани. Да, а этих дамских угодников нужно развести.
Ординатор кивает. Тоже понимает, что если они снова окажутся рядом, то смогут опять поцапаться. Хочу вернуться к привычным делам, но меня вызывает к себе Заславский. Первое, что спрашивает:
– Элли, что у тебя случилось с тем прокурором? Он ворвался в мой кабинет, рвал и метал, обещал всех посадить.
– А расстрелять или в Сибири на рудниках сгноить, случайно, не обещал? – усмехаюсь.
– Смешно тебе, а мне кажется, от этого Культяпкина…
– Пулькина, – поправляю в улыбкой.
– А, – машет рукой главврач. – Один чёрт! Проблемы от него будут. Обвинил в халатности. Мол, плохо лечим его сына. Ты откуда вообще его знаешь?
Сажусь и спокойно, насколько позволяет тема, рассказываю.
– Да, Элли, – качает головой Заславский. – Чую, будет нам от этого Козюлькина.
– Пулькина.
– Да всё равно, – вздыхает мой собеседник.
Рекомендую!
– Как мило и просто. В больнице, где я раньше работал, моей жене сделали некачественное кесарево. Она мучилась несколько месяцев. Но я замял это дело. Я же врач. Ошибки возможны.