Глава 42
Звоню Гранину в надежде выяснить, отчего вдруг секретарь главврача Романова вдруг стала такой отважной? Решила, что раз её сын выпутался из лап криминала, то теперь она может жить спокойно? Только я ведь не забыла, кто подделывает рецепты. И при желании могу попросить того же капитана Рубанова ускорить расследование. Но пока думаю, что надо действовать издалека.
Никита ничего не знает. Говорит, никогда не вникал в отношения Вежновца с его секретарём.
– Хочешь сказать, между ними что-то есть?
«Как было или есть между тобой и Альбиной Тишкиной, только ты в этом под страхом расстрела не признаешься», – думаю и вслух произношу:
– Понятия не имею. Просто стало интересно. Александра Фёдоровна вроде бы собиралась уходить по собственному желанию.
– Разве? Не знал. Прости, у меня много дел.
Прекращаю бесполезный разговор. Да, Гранин хотя и является одной из ключевых фигур руководства нашей клиники, но в данном случае от него толку мало. «Зато Альбине много», – думаю язвительно. Мотаю головой. Ну хватит уже об этом думать. В конце концов, Гранин мне кто? Биологический отец Олюшки, не более. Да, недавно в любви признавался, цветы дарил, а толку? За словами поступки не последовали.
Бог ему судья.
Главное – послезавтра Новогодний бал, который устраивает Николай Тимурович Галиакбе́ров. Сегодня же уйду с работы пораньше (начальник я или где?), куплю себе наконец наряд. Давно пора, а то придётся от приглашения отказаться. Ну, или пойти туда либо в старье каком-нибудь, либо в белом халате и пугать людей.
Беру пациента. Мужчина, 38 лет, неудачно открыл консервную банку.
– Потянул, а кольцо возьми и оторвись. Ну, крышка мне и впилась в ладонь, – поясняет он, как всё было, пока обрабатываю рану.
– Открывалкой не пользуетесь?
– Конечно. Но тогда зачем нужны эти кольца? Я начал там копаться по краешку…
– Придётся наложить швы.
– …и разумеется сок начал вытекать, и всё вокруг перепачкалось. А потом бах! И крышка впивается прямо в ладонь.
– Я сделаю вам укол, чтобы обезболить место, которое мы будем зашивать, – честно говоря, мне совсем не хочется этим заниматься. Не люблю мелкие бытовые травмы. Возни с ними много, а хочется чего-то более существенного.
– А вы уже делали это раньше? – прищуривается пациент, глядя на меня.
На этот неуместный вопрос не отвечаю.
– Может немного жечь, – говорю, делая укол. Мужчина морщится, отвернувшись. Ах, сильная половина человечества! Если бы им природой было суждено рожать, то уверена: каждые вторые роды заканчивались бы летальным исходом из-за переживаний «роженика».
– То же самое получилось, когда я пытался открыть пакет молока ножницами, – продолжает неторопливо рассказывать мужчина. Мне кажется, он таксист. Только эта категория людей отличается повышенной болтливостью.
Завершаю обработку его раны, ухожу. Думаю, что гражданин пришёл к нам вовсе не из-за пореза. Он мог бы наложить повязку сам, и потом всё бы само прекрасно зажило: ни сосуды, ни сухожилия не были повреждены. Но есть категория пациентов, которым просто хочется общения. Только обычно это пожилые люди, а тут, в общем, молодой мужчина. Видимо, стало бедняге совсем одиноко.
В соседней палате нахожу мальчика семи лет. Зовут Егор. Он спит, рядом нервная мама (они другими, кажется, не бывают). Едва поздоровались, начинает объяснять:
– Синяки появились буквально за ночь, потому я его и привезла. У него болезнь Ниманна-Пика, тип А. У меня есть литература, если вы не в курсе.
– Нет, это не надо, – провожу пальпацию. – Печень и селезёнка увеличены.
– Из-за отложения сфингамиэлина в обоих органах, – поясняет мама то ли мне, то ли просто вспоминает.
– Увеличенная селезёнка разрушает тромбоциты, отсюда кровотечение, – поясняю запёкшуюся кровь под носиком у мальчика.
– Мы можем что-нибудь сделать? – интересуется родительница.
«Видимо, недостаточно хорошо подготовилась, – думаю чуть иронично. Но по-доброму, разумеется. Мне обоих очень жаль, поскольку у мальчика генетическое заболевание, при котором в организме накапливаются жиры. Это может привести к проблемам с печенью, селезёнкой, лёгкими и головным мозгом.
– Можем устроить его поудобнее. Поставим капельницу и начнём вводить обезболивающее и другие препараты.
– А он не потеряет сознание? Я хочу, чтобы Егорушка был в сознании как можно дольше, – говорит мама.
– Это будет совсем маленькая доза.
– А селезёнка? Вы сказали, что проблема в ней.
– Если её удалить, это остановит кровотечение, но... Вы знаете, что ваш сын на последней стадии? – об этом, к сожалению, мне сообщила карточка, принесённая медсестрой.
– Да, – звучит едва слышно в ответ.
– Мы сделаем ультразвук брюшной полости, и я попрошу хирурга взглянуть.
– Спасибо.
– Ну что вы, не за что.
– Эллина Родионовна? А разве не нужно дождаться анализов, прежде чем вызывать хирурга? – спрашивает Елена Севастьянова, которая всё это время была рядом, но молчала.
– У него кровотечение, связанное с тромбоцитопенией.
– Но вы сказали, он на последней стадии.
– Это не исключает операцию. Я подумаю, насколько это целесообразно.
Возвращаюсь в регистратуру. Там неожиданно встречаю Вистингаузена.
– Пришли анализы Артёма Алексеевича.
– Это кто такой?
– Старик, который собирался штурмовать Ржев, помните?
– Ах, ну конечно.
– В крови полно лейкоцитов. У него запущенная инфекция мочевых путей.
– Простите, я рано вас вызвала.
– С пациентами из приютов вечно такие проблемы. Стоит старику подхватить инфекцию мочевых путей, как он уже маршал Жуков.
– Наша администратор звонил в дом престарелых, они уже заняли его койку.
– Родственники могут его забрать?
– Нет, он отдан на милость службы соцобеспечения.
– Может и нет. Кажется, он ветеран.
– Ветеран чего? Не Великой же Отечественной. Ему всего 72 года.
– Он афганец. Полковник, заместитель командира дивизии, кавалер орден Боевого Красного Знамени, двух медалей «За отвагу», награждён Почётной грамотой Президиума Верховного Совета СССР. Всё это есть в его карточке, – говорит психиатр.
– Простите, Олег Михайлович, не до того было. Словом, если Артём Алексеевич такой заслуженный человек, то разве им не должна заняться ветеранская организация? – спрашиваю коллегу.
– Должна. По идее. Но там бумажной волокиты на несколько дней. Знаете, у меня есть знакомый в Северной больнице. Может быть, они уже завтра его заберут. Позвонить?
– Конечно, если это возможно.
После моего звонка в хирургию, чтобы проконсультироваться насчёт мальчика с генетическим заболачиванием, я ждала кого угодно. А явился Вежновец.
– Доктор Печерская! – ехидно приветствует меня. Любопытно взглянуть, ради чего я прервал обед.
– Я объяснила по телефону. У мальчика сплеономегалия и тромбоцитопения, – даю главврачу карточку, он листает её на ходу.
– Вы будете оперировать? – спрашиваю.
– Нет. У него уже болезнь Ниманна-Пика. Это конец.
– Мы не можем дать ему истечь кровью.
– Это смертельное заболевание. Операции только чуть отсрочат неизбежное.
– Если операция поможет, то семья сможет провести с Егором больше времени, – поясняю причину своей просьбы в надежде, что всё-таки смогу найти понимание в душе Вежновца.
– Если бы лошади летали, мы бы ходили по колено в навозе, – выдаёт он странную поговорку. – Я стал хирургом не для того, чтобы мучить умирающих детей.
– Но мама этого хочет!
– Никакой операции, доктор Печерская, – резко отвечает Вежновец. Идёт дальше по коридору. Останавливается. Оглядывается удивлённо:
– Как это понимать?
– Взрыв в косметическом салоне при подготовке к конкурсу красоты, – поясняют ему.
– Печальные издержки нашей культуры. Красота любой ценой. Хотя… красивые ножки, – нагловато замечает он, посматривая на некоторых пациенток.
Недовольно качаю головой. Что в мозгу у Вежновца творится? Кажется, тараканы там вместо клеток.
Иду проведать фотомодель, Виолетту Марковскую. Меняю ей повязку.
– Господи, что же мне делать? – с ужасом произносит она, глядя на свои ноги.
– Я думаю, шрамов не будет, – комментирую.
– Да, но они ужасны! Я не могу так выйти на подиум.
– А если надеть брюки?
– Только не в конкурсе купальников. Вы, наверное, думаете, что это глупо! А я хотела заработать стипендию в медучилище.
– Могу дать вам более болеутоляющее.
– Не надо. Их вид хуже, чем боль, – горестно произносит модель.
– Ладно. Извините.
Иду в регистратуру и прошу Достоевского позвонить в одну знакомую компанию.
– Зачем? – любопытничает он.
– Не спрашивайте, просто звоните и скажите, что я прошу прибыть их руководителя.
– Эллина Родионовна, вы нужны во второй смотровой! – кричит мне кто-то.
Спешу туда.
– Готовьте ещё четыре единицы. Начинайте давать две единицы нулевой группы. Резус отрицательный, – раздаёт распоряжения Данила, когда вхожу.
– Что случилось? – вижу на столе женщину, на которой, кажется, живого места нет.
– Множественные колотые раны. Одна в груди. Похоже на гемопневмоторакс справа, – делаю предположение.
– Кровопотери пятьсот кубиков. Пульса нет, – сообщает Катя Скворцова.
– Начинаю массаж.
– Идём на торакотомию, – добавляет Береговой.
– Правостороннее ранение. Тут нужна пила! Прекратить массаж. Резак. Нужно ставить венозный катетер.
– Колотая рана в правом лёгком. Так, готово, – говорит Данила.
– Сердце не наполняется, – замечаю.
– Влили пять доз крови.
– Нужно ещё, – делаю вывод.
– Готовьте электроды.
– Нельзя бить по пустому сердцу, так её не вытащить.
– Ещё две единицы.
– Дайте нитки, – прошу медсестру. – Прекратить массаж.
– Что ты делаешь, Элли?
– Накладываю шов. Ровно держите. Я проверю обратную сторону.
– Что видишь? Выходное отверстие в левом желудочке. Дайте второй номер.
– Я могу сам, – предлагает Данила.
– Не с этой стороны. У меня удобный угол. Я увидела кровь позади сердца и подумала, что там может быть дырка.
– Заряжайте на 20, – говорит Данила.
– Есть. Обрезайте, – я успеваю.
– Разряд.
– Фибрилляция, – произносит Катя.
– Ладно, поднять до 30. Разряд!
– Есть ритм, – замечаю. – Тахикардия.
– Пульс есть, – кивает Скворцова.
– Отличная работа, Элли, – улыбается Береговой. – Звоните в операционную. У неё дефект сердечной перегородки.
– Отвезёшь её наверх? – спрашиваю друга.
– Да. Стерильные повязки и повесьте плазму. Ты её спасла, Элли. Умница.
– Спасибо, – отвечаю. Перевожу взгляд на дверь и вижу за ней того старика с потерянным взглядом. Срочно снимаю одноразовые халат и перчатки, спешу к нему. – Артём Алексеевич!
Бережно беру ветерана под руку и веду в палату. Помогаю улечься. Медсестра спрашивает, стоит ли ему вколоть ещё успокоительного, но я вижу, что в этом нет необходимости. В палату заглядывает Вистингаузен.
– Что с обществом ветеранов? – выхожу и сразу спрашиваю коллегу.
– Хорошая новость и плохая. Я нашёл койку Артёму Алексеевичу. Это Дом-интернат ветеранов войны и труда № 2 на Вязовой улице.
– А плохая?
– Там сказали, что его сначала нужно вылечить, поскольку их собственные медицинские возможности ограничены. Не больница всё-таки, – ответил Вистингаузен.
– Что ж, и на том спасибо.
Возвращаюсь к той женщине, пострадавшей в результате бытовой ссоры. Будь мы где-нибудь в Америке, так вместо ножевых, вероятно, у неё повсюду были бы пулевые раны.
– Элли, пожалуйста, ты не могла бы сама отвезти её в операционную? – просит Данила. – У меня срочный пациент…
– Да, конечно, иди.
– Давление? – спрашиваю Катю Скворцову.
– 100 на 60. Я за препаратами, – замечает она и уходит.
С пациенткой остаёмся вдвоём. Дверь открывается, внутрь входит девушка лет 18-ти и резко спрашивает:
– Как она?
– А вы кто?
– Я её сестра.
– Её ранили в грудь. Состояние критическое, нужна операция. Вы можете подождать?
Дальше происходит нечто страшное. Девушка вдруг хватает лежащий на столике рядом скальпель, набрасывается на пациентку и наносит ей хаотичные удары. Очень быстро – только рука мелькает в воздухе. В ужасе прижимаюсь к стене и замираю.
Нанеся несколько ранений, девушка швыряет инструмент на пол и убегает. Кардиомонитор начинает истошно пищать на одной ноте, в палату вбегают коллеги.
– Господи! Что случилось? – кричит Катя Скворцова.
– Эллина Родионовна, вы целы?! – спрашивает кто-то ещё.
– Вызовите охрану! – звучит громкий призыв.
Коллеги бросаются ко мне, осматривают. Другие занимаются пациенткой.
– Сердце не бьётся. Начинаю массаж, – говорит Лидия Туманова.
– Сердцебиение? Агональное, 34.
– В полости сухо. Зрачки на свет не реагируют.
– Её не вытащить. Сердце разрушено.
– Позвоните в полицию!
Я выхожу из палаты в глубоком шоке. Когда оказываюсь в кабинете, туда влетает Маша. Подбегает, ощупывает меня, осматривает:
– Ты цела? Не ранена? С тобой всё хорошо?!
Киваю, а у самой руки трясутся.
– Всё на сегодня. Тебе надо домой.
– Я хотела… платье купить… новогодний бал… – бормочу дрожащими губами.
– Какой ещё бал?! – возмущённо спрашивает Маша. – Сиди тут! Я мигом!
Возвращается спустя минуту, делает мне укол. Почти сразу же становится легче. Сердцебиение замедляется, давление понижается. Возвращается способность рационально мыслить.
– Мне нужно купить платье, – повторяю упрямо.
– Элли, сейчас полиция приедет. Захотят взять твои показания… – парирует Маша.
– Составишь мне компанию? – перебиваю подругу.
– Отпускаешь меня с работы? Кто нас заменит? – робко улыбается подруга.
– Туманова и Данила.
– Хорошо, побежала переодеваться.
Я снимаю халат, замечая на нём алые капли. «Надо в стирку», – думаю машинально. Голова тяжёлая, мысли ворочаются с трудом. Хочу поскорее на свежий воздух. Прочь отсюда!
Двадцать минут спустя мы с Машей шагаем прочь от клиники.