Глава 43
Примерно час мы сидим в кафе, где я раз за разом упорно отказываюсь от предложения Маши капнуть мне в кофе «по чуть-чуть». Чем дольше сидим, тем больше адаптируется к необделанному происшествию моя психика. С годами на сердце словно броня вырастает. Когда слишком часто видишь, как люди способны вредить друг другу, поневоле станешь относиться к этому проще.
Возникает даже предположение, что случилось между двумя сёстрами. Если они родственницы, конечно. Скорее всего, речь идёт о неразделённой любви. Скажем, старшая увела парня у младшей.
– Ты о чём задумалась? – спрашивает Маша, отвлекая от размышлений. – Пошли уже, нам ещё…
– Я хочу вернуться в клинику, – сообщаю подруге.
Она смотрит на меня удивлённо.
– Уверена? – спрашивает, поставив чашку на блюдце.
– Совершенно. Если хочешь, можешь сегодня сама на работу больше не возвращаться. Но я… мне надо, в общем.
Поднимаю руку, чтобы позвать официанта и оплатить счёт. Маша мягко кладёт на неё свою:
– Я сама. Иди уже, трудоголик ты наш, – улыбается. – А как же твой новогодний наряд?
– Передумала. Обойдусь без бала. Не Золушка, переживу, – отвечаю и ухожу.
Что за глупости, в самом деле? Повелась на предложение миллиардера, как глупая романтичная девочка. Что подумают, когда окажусь там одна, без кавалера? Что я новая подружка господина Галиакбе́рова? Этого мне только не хватало! Поправляю волосы, пока жду такси. Нет, я себе цену знаю. Нечего мне делать на чужом празднике жизни. Устрою свой. С Олюшкой.
Когда возвращаюсь в клинику, ко мне буквально сразу (ему, видимо, сообщили подчинённые, вот и примчался) входит начальник службы безопасности Грозовой. Вид потерянный, виноватый. Здоровается и ожидаемо говорит слова извинений. Мол, прошляпили, не заметили, пропустили… Когда же спрашиваю, как всё было, то оказывается, преступница и не скрывалась: подошла к охраннику, показала паспорт, тот записал её имя и фамилию, время визита и фамилию больной, к кому она идёт.
Кто же мог предположить, что девушка окажется настолько ожесточённой? Поэтому сразу отвечаю Аристарху Всеволодовичу, чтобы не корил себя. Такого развития событий никто не мог предположить. Он, немного успокоившись, рассказывает о продолжении. Оно короткое: девушку схватила охрана, когда она пыталась выбежать из клиники (поймали у самых ворот), передали полиции. Приходили следователи Багрицкий и Яровая («Куда же без них», – думаю иронично), опросили свидетелей, а поскольку меня не было, получили запись с камеры видеонаблюдения.
– Не знаю, пригласят они вас в Следственный комитет или нет, но мне кажется, что им хватило предоставленных материалов, – говорит Грозовой.
Мы не успеваем договорить, как в кабинет врываются двое: Гранин с Вежновцом. Лица у обоих очень встревоженные. Смотрят на меня, словно сканируют, как два аппарата МРТ, – видимо чтобы убедиться, что не пострадала. Аристарх Всеволодович потихоньку выскальзывает мимо них.
– Элли, как вы?! – нервно спрашивает главврач. – С вами всё в порядке? – в его голосе чистое волнение, безо всяких примесей в виде иронии, злости и прочего, обычно уловимых в интонациях Ивана Валерьевича.
На лице Никиты застыл такой же вопрос. Только он, следуя правилам старшинства, уступил Вежновцу право первому задать поинтересоваться, как я.
– Спасибо, господа, со мной всё хорошо, – отвечаю обоим без всяких эмоций.
На мужчин это действует, как холодный душ. Вежновец выбрасывает маску участия и волнения, напяливает свою привычную – саркастичную.
Гранин продолжает волноваться, будто не слишком верит в мою искренность, но уже меньше.
– Что ж, мы с коллегой очень рады, что наша клиника не лишилась такого ценного сотрудника, – говорит главврач. – Пойдёмте, Никита Михайлович, не будем мешать Эллине Родионовне.
«Я потом позвоню», – одними губами произносит Гранин, прежде чем последним закрыть дверь. Пожимаю плечами: «Звони, если хочешь». Потом иду в регистратуру и неожиданно встречаю Артёма Алексеевича. Он стоит и смотрит через приоткрытую дверь в перевязочную. Подхожу, встаю рядом.
– Давайте я провожу вас в палату, – говорю ветерану.
– Он потерял бритву на боевых, в провинции Фарах, – неожиданно начинает говорить афганец. – Хотел взять мою на время. Но Лёхе она не нужна, у него только пушок.
– Простите, я не понимаю.
– Лёха – мой друг, служили в одном взводе. Погиб, когда мы сопровождали колонну до перевала Саланг.
– Давайте пойдём в палату, вы там отдохнёте, хорошо? – снова предлагаю старику.
– Вы ведь тоже видели войну.
– Нет, не пришлось.
– Но видели, как умирают люди?
– Да, Артём Алексеевич. У меня неважная новость. Ваша прежняя койка в доме престарелых уже занята, но мы связались с Советом ветеранов.
– Нет, нет, они меня не получат, – неожиданно начинает волноваться афганец. – Знаю я этих бюрократов. В такую дыру запихнут, меня оттуда только вперёд ногами!
– Я уверена, что вы, как орденоносец и ветеран, имеете право на достойные условия содержания.
– Они придумают что угодно, лишь бы меня угробить! – нервничает старик. – Не поеду!
– Пожалуйста, успокойтесь, мы хотим помочь.
– Не поеду, ни за что! Умоляю, не отдавайте им меня, не отдавайте! Пожалуйста, прошу вас.
Помогаю Артёму Алексеевичу улечься на койку, беру его большую тёплую ладонь и говорю:
– Вы знаете Дом-интернат ветеранов войны и труда № 2 на Вязовой улице?
– И что? – продолжает хмуриться афганец, но уже чуточку меньше. В глаза появляется надежда.
– Мы вас обследуем у нас в отделении. Затем пролечим в урологии. Когда выздоровеете, вас перевезут в Дом-интернат № 2.
Ветеран вздыхает.
– Ну, раз надо, так надо.
Улыбаюсь ему и иду проверить Егора.
– Кровь больше не тычет, – с робкой радостью сообщает его мама. – Что вы узнали?
– Хирург полагает, что оперировать Егора слишком рискованно.
– Но он страдает. Неужели вы не видите?
– Егор едва в сознании.
– Неправда. Он сжимает мне руку. Он меня понимает. А значит, надо сделать всё возможное, – упорствует мать ребёнка. Прекрасно её понимаю: сама бы на её месте точно так же цеплялась за каждую, пусть даже крошечную надежду. И всё-таки я, как врач, должна оставаться объективной.
– Да. Но, скорее всего, Егор не перенесёт операцию.
– Я знаю, что вы думаете. Что я эгоистка. Поддерживаю ему жизнь ради себя самой.
– Поверьте, я так не думаю…
– Он мой ребёнок. И для меня важна каждая минута. Сделайте ему операцию, – это уже не просьба. Это заклинание. Мольба о помощи почти отчаявшейся матери. Я сама мать и разве могу ей отказать?! Но кто согласится помочь в данных обстоятельствах. Ведь если мальчик скончается на операционном столе, то виноват в этом будет хирург.
Возвращаюсь в регистратуру. Набираю номер Заславского и объясняю ситуацию.
– Выиграем недели, даже месяцы жизни. Не понимаю. Это рискованно для вас или для пациента? Всё равно, спасибо, – говорю разочарованно и кладу трубку. Хочу, но понимаю, что права не имею обождаться: Валерьян Эдуардович прекрасный хирург, но он чрезвычайно занят, к тому же оперировать обречённого ребёнка – не каждый на такое решится.
– Проблема? – спрашивает Данила.
– Никак не найду хирурга.
– Наши все заняты?
– Нет, просто не хотят.
– Твой парнишка?
– Да.
– Сложная ситуация.
– Я почти обещала его матери.
– И не можешь?
– Попробую другие варианты.
– Ты ведь знаешь, что они откажутся. Иногда надежда – жестокая штука. Хоть нам и хочется её дать.
Мне нужно подумать. Возможно ли сделать операцию самой? Не знаю. К стойке подходит молодая симпатичная врач лет 35-ти, в очках.
– Вы заведующая отделением? – спрашивает меня.
– Да, – и представляюсь.
– Меня зовут Лариса Леонидовна Фоломеева, я новый пластический хирург и косметолог. Вы же искали специалиста?
– Да, пойдёмте.
Веду коллегу в палату, где лежит коллегу в палату, где лежит Виолетта Марковская, наша грустная модель.
– Мне можно домой? – глядя на меня, спрашивает девушка.
– Ещё нет. Это Лариса Леонидовна, пластический хирург и косметолог, она тебе поможет.
– Вы сможете вылечить всё это, чтобы успеть к конкурсу? – с заблестевшими глазами спрашивает пациентка.
– Девочка, я видела и не такое. Поверь.
– Но у меня открытые раны.
– Вы на антибиотиках, но потом никакого грима, пока полностью не заживёт, – говорю Виолетте.
– Спасибо, Эллина Родионовна!
– Удачи.
Рабочий день подошёл к концу. Сегодня решаю не задерживаться на работе. Слишком устала, и то трагическое событие не выходит из головы. Хочется поскорее его забыть. Одеваюсь потеплее, беру сумочку и выхожу на улицу. Стою некоторое время, глубоко вздыхая морозный воздух. Надеюсь, к новому году пойдёт снег и будет достаточно холодно, чтобы всё опять не превратилось в грязь и лужи. Хочется новогодней сказки.
Медленно бреду к парковке. Нахожу свою машину, достаю щётку и смахиваю снег. Слышу рядом шаги. Оборачиваюсь. Прямо на меня надвигается какой-то незнакомый мужчина. Внутренне подбираюсь, становится страшно. Медленно иду к двери, берусь за ручку.
– Девушка, добрый вечер, вы мне не поможете? – слышу голос.
– Да, что вы хотели?
– Я недавно приехал в Питер из Знаменска, пока плохо ориентируюсь. Хотел пройти к Литейному проспекту, да вот заплутал, а телефон сел. Вы не подскажете…
Внезапно происходит нечто невероятное. От здания клиники резко отрывается чёрная фигура. Чёрная, потому что с фонарями освещения на парковке, как всегда, плоховато. Она несётся к нам, я замираю, начинаю даже пятиться немного, попутно дёргая ручку и открывая дверь. Фигура всё ближе, ближе. Успеваю только заметить перекошенное злобой лицо Гранина, как он, резко оттолкнувшись обеими ногами, словно коршун набросился сзади на моего собеседника. Оба рухнули мне под ноги, и Никита, схватив бедолагу обеими руками за голову, со всей силы приложил её об асфальт. Потом ещё раз, ещё…
– Хватит! Прекрати! – кричу ему. – Остановись же!
Гранин выпускает незнакомца, поднимается, тяжело дыша. Тот лежит без сознания.
– Да что с тобой? Он всего лишь дорогу хотел узнать! – гневно кричу на Никиту.
Он вдруг понимает, что перестарался. Достаёт телефон, вызывает дежурную бригаду. Вскоре везём пострадавшего в наше отделение
– Что здесь? – спрашивает Данила, который дежурит в ночь.
– Травма головы с потерей сознания. На грани комы. Четыре миллиграмма противошокового.
– Давление 180 на 100, – сообщает медсестра.
– Кровь на анализ и химический состав, – быстро говорит Береговой.
– Дайте отсос, его рвёт. Рентген шеи и позвоночника, – подключается Лидия Туманова. – Я стабилизирую шею.
– Всё ещё судорога.
Мы с Граниным, стоя в стороне (самим, как участникам происшествия, помогать запрещено правилами), наблюдаем за несчастным пострадавшим. Вид у Никиты виноватый. Выходим из палаты. Гранин сунул палец в рот и покусывает его нервно.
– Как ты? – спрашиваю.
– В порядке, – отвечает недовольным тоном. На кого злится? На меня или на себя? Может, на того мужчину?
– Доктор Гранин? – к нам подходит капитан Рубанов. Здоровается со мной.
– Да, это я.
– Мне нужно задать вам несколько вопросов, – говорит полицейский.
– Пойдёмте в смотровую, – тихо произносит Никита, они уходят.
Возвращаюсь в палату.
– Судороги прекратились в 20.42. Боковой снимок шеи неплохой, – сообщает Данила.
– Нужны ещё повязки. Эти промокли, – говорит Лидия, потом что-то сдвигает. – Ой! Отсос, скорее!
– Давление подскочило. 260 на 140. Пульс 42.
– Правый зрачок расширен. Пошла грыжа. Будем сверлить сзади, – решает Туманова. – Данила! Мне нужна помощь. Перфоратор. Перевязывай.
– Я пытаюсь.
– Ради Бога, хоть пальцем зажми.
– Тахикардия, пульса нет, начинаю массаж, – докладывает медсестра.
– Данила, электроды у тебя?
– Я контролирую кровотечение.
– Перехвати чем-нибудь.
– Дайте пластырь.
– Дрель! Быстро! – торопится Туманова.
– Есть. Разряд!
Я понимаю, что Гранин, пока думал, что спасает меня от нападения, невольно стал участником очень неприятной истории. Решаю, мне здесь не место. Иду в смотровую, поскольку я и свидетель, и участник. К тому же не хочу, чтобы Никита наговорил лишнего. Он только недавно восстановился на работе после несправедливых обвинений. Ему теперь грозят новые.
– И вы решили, что жизнь доктора Печерской в опасности?
– Да, – отвечает Гранин на вопрос капитана.
– Он вам угрожал?
– Нет.
– Он говорил: деньги или я вас убью?
– Нет. Он стоял напротив Эллины.
– Вы можете подтвердить? – Рубанов смотрит на меня.
– Да.
– Ладно. Посмотрим, чем всё кончится. Самозащита. Проблем быть не должно, доктор.
– Самозащита? – удивляюсь я. Меня так и подмывает сказать правду, что не было никакого нападения. Но капитан опережает:
– Мы пробили личность пострадавшего по базе данных. Кличка Матрос. Рецидивист. Насильник и грабитель. Разыскивается по обвинению в нападении на трёх женщин. Так что вам, Эллина Родионовна, повезло, что доктор Гранин вовремя появился.
На сердце становится легче. Вижу по лицу Никиты: ему тоже.
– Спасибо, товарищ капитан, – искренне говорит Никита и жмёт руку офицеру.
Потом Рубанов заполняет протокол, а я возвращаюсь в палату, где продолжается борьба за жизнь Матроса.
– Так, я внутри черепа, – произносит Данила. – Смой костную пыль.
– Похоже на субдуральную гематому, – добавляет Туманова.
– Скальпель номер 11.
– Пять минут после последнего приступа, – произносит медсестра.
– Вскрываю твёрдую мозговую оболочку. Отсос, – Береговой максимально сосредоточен.
– Источник виден?
– Нет, просто забьём тампонами. Ритм?
– Фибрилляция!
– 300 ватт. Марлю с физраствором. Разряд!
– Брадикардия, есть пульс, – говорит Туманова.
– Красиво. Декомпрессия мозга.
– Проверить зрачок. Будем погружать в медикаментозную кому, – решает Лидия.
– Асистолия!
– Разряд! Ещё разряд.
Результата это не приносит. Сердце преступника остановилось.
– Что теперь? – спрашивает Данила.
– Объявляй.
Я выхожу из палаты. Всё. Теперь точно домой.