За мелкими, но постоянными заботами Надёжка не заметила, как вплотную подошла весна. Чем становились полнее дни, тем радостное делалось на душе. Казалось, что жизнь разворачивается в настоящую силу, всё, что было до этого, – лишь слабый рассвет перед началом чего-то большого и важного. К этому времени Никушин взял в совхозе ссуду, они запаслись строевым лесом, досками, смотались на цементный завод в Воскресенск и привезли двести листов шифера. После этого Надёжка поняла, что всерьёз взялись за работу, а осторожные мысли, бродившие с осени, когда начали переделывать сенцы, мало-помалу улетучились. Теперь уж было ясно, что это не минутный порыв. Так же, видно, Никушин и жизнь собирался строить. Она частенько вспоминала осенние переживания, когда вдруг заревновала его, изводилась несколько дней, даже проверять ходила в Городище, и невольно в душе посмеивалась над собой. Ей было приятно, что ошиблась, что не нашлось повода в чём-то упрекнуть мужа, хотя тогдашнее заблуждение постоянно напоминало о себе. Неосознанно стараясь искупить его, она всё делала, чтобы у Фадея не было никаких претензий, старалась во всём угодить и не могла не заметить, что ему такое отношение приятно. С каждым днём он улыбался всё чаще и чаще.
Вы читаете продолжение. Начало здесь
Её ожидания добрых перемен неожиданно подкрепились радостным событием: в конце февраля она получила письмо от Бориса.
Когда увидела конверт в щели двери, то сперва даже и не поняла, что письмо именно от него. Цифры на конверте вместо обратного адреса, а она уж привыкла к цифрам номеров воинских частей, получая письма от Володьки и Димка, и на почерк на конверте внимания особенного не обратила. Только распечатав конверт, ощутила, как кровь прихлынула к лицу... Сразу жарко сделалось, когда вчиталась в крупные, видно, неторопливо написанные буквы, хотя ничего особенного сын не сообщил, отделался одной страничкой, на которой написал, что находится в Амурской области на станции Тахтамыгда. На общие работы из-за зрения не ходит, работает в расположении отряда. Сообщил ещё, что питания хватает, обут, одет. Хвалиться, конечно, нечем, но и жаловаться не на что: что есть, то есть... Послал письмо в Орехово-Зуево, попросил Ульяну, чтобы ждала, а если же ждать не будет, то пусть разводится, чтобы потом не мог упрекать её. Как говорится, вольному – воля. Единственное, о чём пожалел – о сынишке. Так и написал: «Жалко, что долго не увижу его. Каждую ночь снится...»
Эта фраза ни минуты не давала Надёжке покоя. Уж кто-кто, а она-то знала, что такое дети, как они достаются! Но всё равно без них жизни не представляла и не представляет. Это сейчас кого куда жизнь разбросала, и от этого их ещё жальче, потому что не знаешь как помочь им, что подсказать или посоветовать. Всегда казалось, что без неё они сделают что-нибудь не так, легко могут оступиться, пойти не по той дорожке. Хотя уж оступились: что Сашку взять, что Бориску, да и Нина хороша. И всё оттого, что одни стали жить, всё делать по-своему, не хотят прислушиваться к словам матери – нет, сами себе хозяева. Стать-то ими стали, а ума-то не нажили, чтобы поступать разумно, и сколько ещё шишек набьют, прежде чем жизнь научит чему-нибудь. И это ещё притом, если учиться захочется. Вот Сашку взять: говорила же ему, сколько раз говорила: не пей, брось эту заразу – до хорошего она не доведет. Два года уж томился из-за неё, но нет – продолжает в горлышко заглядывать. А говорить начнёшь – сразу: «Отстань, мать, ничего не понимаешь...» Вот попробуй и поговори с таким сыном, научи чему-нибудь. Только и остаётся, что горевать да уповать на Бога. Глядишь, он образумит их, да и то вряд ли: к Богу-то надо прислониться да прислушаться, а где уж там прислушаться, если мать родную слушать лень.
В тот же день Надёжка пошла к Вере показать письмо от Бориса, а заодно и поговорить, немного развеяться, чтобы не носить в себе горестные мысли, пришедшие вместе с письмом. Вслух прочитала сестре письмо и внимательно посмотрела на неё, чтобы отгадать мнение, особенно о последних строчках, где Борис сообщал о жене. Посмотреть-то посмотрела, но не увидела на лице сестры интереса, показалось, что думает она о чём-то своём, глубоком – таком, что и заглянуть-то в ту глубину страшно.
– Ты что такая?! – спросила Надёжка, словно сестра некстати задумалась о мимолётном.
– У каждого свои заботы... – вздохнула Вера, не взглянув в глаза сестре.
– Что случилось-то?!
– У тебя все мысли – как сыну помочь, а мне до самой себя стало... Не знаю, как думку свою передумать.
– Не терзай – поделись.
– Чего говорить-то, когда от слов легче не станет... Глянь вот!
Вера расстегнула кофту, выдернула из-под юбки рубашку, оголив живот...
Надёжка удивлённо посмотрела на сестру:
– Ну и что? Ничего не пойму?!
– А ты живот-то у меня пощупай... Чуть повыше пупка... Шишка там растёт!
Надёжка осторожно дотронулась до сестриного живота и действительно нащупала шишку с куриное яйцо, хмыкнула:
– Жировик. Такие часто бывают – у кого где. Рассосётся.
– Это бы полбеды, а я думаю, как бы чего хуже не было...
Надёжка сразу поняла тяжёлые мысли сестры и, чтобы расшевелить её, отвлечь, заставила себя рассмеяться:
– А может, девка, ты брюхатая!
Но Вера даже не улыбнулась:
– Не болтай... С чего быть брюхатой-то, если я забыла, когда с Алексеем спала, да и годы мои давно вышли.
– Во-во, с Алексеем не спала, так, может, с кем ещё попробовала, – шутливо сказала Надёжка, по-прежнему желая развеселить сестру и понимая – в последний момент поняла, что такие слова не надо бы говорить. Но вот сорвались с языка – и поди теперь верни...
Вера ничего более не сказала, лишь сжалась в комок и завсхлипывала... Если бы что-нибудь сказала, даже, может быть, отругала, то легче бы стало Надёжке, а тут сама занемела, не знает, что ещё сказать, как развеять сестрины сомнения и сгладить свои неловкие слова. Ведь как лучше хотела. И разве она виновата, что сразу не нашла нужных. Ведь, поди, не валяются под рукой, тем более – сейчас, когда саму её от Вериных слов затрясло. Ведь не первый год на свете живёт – знает, чем заканчиваются такие подарки. Они всегда с малого начинаются, а потом разрастутся – и всё, пиши пропало. Хотя и ёкнуло сердце, но собралась Надёжка, нашла в себе силы привести Вере пример, быть может, и не самый впечатляющий и убедительный, но уж какой подвернулся.
– Должно быть, помнишь, как в сорок втором году я кровью чуть не изошла, когда брёвна из леса возила?! Хоть и быстро тогда оклемалась – спасибо Елизавете, царствие ей небесное, – но ведь что я тогда пережила за два дня – одному Богу известно. Я ведь к самому худшему приготовилась (Надёжка хотела сказать к смерти, но сдержалась, не стала ещё более напрягать тяжёлый разговор и упоминать это слово), а потом попереживала и смирилась: «Что даст Господь, то и будет!» И сразу на душе полегчало, тяжёлые думы пропали, на жизнь стала другими глазами смотреть... Вот и тебе сейчас надо охолонуть, забыть всё и думать о дочери, внучатах, и не об одном... Ведь и у Галиного Фёдора сынишка недавно народился... Как он?
– А я его видала? Разве нынешнюю молодёжь заставишь в деревню приехать! Им фигли-мигли подавай, много спать да мало работать хотят. Это мы не жалели себя, а они ныне не особенно переломятся.
– Это мы так думаем, а они совсем по-другому рассуждают, – поддержала Надёжка разговор, желая окончательно растормошить сестру, не дать ей вернуться к недавним терзучим мыслям. – Мы рады бы уехать, да уж куда нам теперь.
– Ты-то накаталась, успела, – зацепилась Вера, перешла на другую тему, даже интонацию изменила.
И Надёжка обрадовалась этому, хотя всё-таки немного обиделась, но сейчас некогда было собирать обиды. Радовало, что сестра сама сменила разговор. И пусть упомянула переезды с Дмитрием Ивановичем – ничего страшного. Сейчас некогда и ни к чему считаться, думать о том, кто чего сказал.
– Я бы и сейчас куда-нибудь с радостью укатила, – улыбнулась она. – Вот только теперь нам с Никушиным не до этого. Пришла бы, посмотрела, какую страсть всего навезли... Вот дождёмся тепла и начнём потолок с крышей разбирать. Так что приходите с Алексеем помогать – не откажемся.
– Придём, куда мы денемся.
– Вот и договорились, – продолжала бодро говорить Надёжка, пытаясь растормошить сестру, и, конечно, не могла так долго вытягивать из себя слова.
Она так и ушла от Веры, по-настоящему не поговорив о Борисе, хотя и понимала, что одними разговорами ему не поможешь, но всё равно хотелось излить душу, почувствовать, что ещё кому-то интересна судьба её сына. Ведь не к чужому человеку голову приклонила, а к сестре, тем более такой, которая с пелёнок знала племянника и всегда, как могла, помогала ему, как и всем остальным её детям. Но нет, не получилось сегодня разговора.
Похожее чувство испытывала и Вера. Она уж жалела, что поделилась бедой с сестрой, у которой собственных забот хоть отбавляй. Да – не удержалась, да – рассказала, потому что кроме неё и рассказать-то некому. Ведь как-то, ещё в прошлом году, сказала о шишке Алексею, а тот и слушать не захотел. «...Д-дать, не выдумывай!» – укорил он, вместо того чтобы выслушать и успокоить, и Вера ни разу более не заикнулась ему об этом. Не было желания принуждать к жалости, если жалость не шла от души. Хотя она даже и не жалости ждала – её как раз и не хотелось, – а сочувствия, чтобы муж отозвался добрым, успокаивающим словом. Но разве дождёшься от него. Нет, всё приходилось в себе держать, переживать в одиночку, иногда за заботами забываясь, иногда вдруг мысленно возвращаясь к тяжёлым думам, и тогда сразу тревогой наполнялась душа, не хотелось ничего ни делать, ни о чём думать по-настоящему – наваливалась апатия, которая ела и терзучила неделями, и никому о ней не расскажешь. Вера и сестре-то рассказала о своей тревоге случайно. Ведь, не приди сестра, она бы и дальше носила её в себе, а тут, как увидела её, словно прорвало.
Чуть позже Надёжка гнала сестру в больницу, но у ней один ответ: «На всё воля Божия!»
Успокоилась Вера неожиданно, когда в Пасху прошла Крестным ходом, а утром разговелась куличом и пасхальным яичком. Да и всего прочего понемногу попробовала. И то ли от праздничной молитвы, то ли оттого, что дождалась окончания Великого поста, но после Пасхи душа у неё отмякла, смурные мысли развеялись и сил прибавилось. Сначала приписывала это божьей благодати, потом – окончанию поста, а вскоре решила, что весна подействовала, а когда начали гонять стадо, то и вовсе дел в хозяйстве прибавилось, некогда стало присматриваться к себе да прислушиваться. Каждый день нужно встать до восхода солнца, которое с каждым днём загоралось всё раньше и раньше, подоить корову, приготовить завтрак, проводить кого куда: дочь с зятем на работу, внучат в школу, и Алексея обиходить вместе со всеми, но когда как: то он приходит с дежурства, то уходит. А как все утром разойдутся, то только успевай крутиться по хозяйству до обеда, а в обед надо корову опять доить, потом внучат из школы встречать, а встретишь и накормишь, тогда можно и на полчасика прилечь, забыться коротким сном. А после обеда надо к ужину готовиться – опять заботы.
И так изо дня в день.
А ещё бывали дни, когда её звали читать псалтырь по усопшим, звали на поминки – и она не отказывалась. И не столько из-за денег, да и что это за деньги, когда кто три рубля даст, кто пять, а кто и рублём обойдётся, нет – она ходила в последние годы читать не за деньги: что ей они, когда все в семье работали; это после войны радовалась каждой копейке, каждому рублю, потому что заработать их негде было. Нет – теперь она читала псалтырь из-за совести. Не хватало у неё нахальства отказаться от той работы, какой жизнь посвятила. И хотя силы стали не те – редко когда ночь до конца выстаивала, – да и то если вдвоём читала на пару с Нюрой Щегольковой, а когда её прибрал Господь, то сама едва выдерживала читать по часу, а час отдыхала, хотя какой это отдых в чужом доме: чуть-чуть подремлешь – и то хорошо. Но как бы ни было, не отказывала людям, потому что считала, что отказывать будет не им, а Богу, и более всего на свете боялась этого. Когда же приходили тёмные мысли – с просьбой о помощи обращалась к Николаю Угоднику, зная, что он не откажет – не за что ей отказывать. Помолится, попросит милосердия и защиту – и на душе становилось легче, дышать начинала во всю грудь. Тогда и надсадные мысли уходили, а если возвращались, то она крестилась, говорила про себя трижды, как заклинание: «Господи, спаси и сохрани!»
Как-то не утерпела Вера, не стала дожидаться, когда соберётся Алексей, одна отправилась к Надёжке.
К дому лощиной добралась, а дома-то и не увидела: голые стены, а вокруг штабеля стропил да переводин, копны пыльной соломы, и трое мужиков топорами стучат...
– Когда же успели верх-то развалить?! – удивилась Вера, увидев сестру, и с обидой добавила: – И не сказали ничего! От нас какая-никакая, а всё-таки помощь. Алексей-то целыми днями без дела шатается.
– Да я и сама не ожидала, что так мигом получится... – Вроде бы с сожалением сказала Надёжка, а сама чуть улыбнулась. – Третьего дня Фадей плотников привёл, ну и те сразу за дело... Утром прикатят из Пронска на велосипедах, и близко к ним не подходи, не попадайся под горячую руку.
– Холодно ведь в сарае-то ночевать?! – жалеючи вздохнула Вера.
– А жары нам ждать некогда... Пока на пасеке работы немного, а как пчёлы роиться начнут – тогда и домой-то заглянуть моему будет некогда. Вот и старается. Сейчас главное – балки с перерубами уложить да крышу поставить, а тогда уж, под крышей-то, копайся помаленьку – никакой дождь не страшен.
– Вы что же, и полы с потолком уж разобрали?! – ещё сильнее удивилась Вера.
– Полы пока целы, а потолок давно за двором лежит.
Вера сомнительно закачала головой:
– Это надо – какую страсть набузовали!.. Ладно, чего мне делать-то – зря я, что ли, пришла.
– Бабам тут пока и браться не за что, если только кое-какой порядок вокруг дома навести... Хотя это всегда успеется... Пойдём в сад – я там картошку на завтра чищу.
Они устроились на бревнах и, пока чистили картошку, Надёжка все планы выложила.
– Последние дни как во сне хожу, даже и не верится, что когда-нибудь буду жить, считай, в новом кирпичном доме! – радостно и даже с гордостью сказала она. – Я ведь как в последние годы думала: «Вот ребята вырастут, разъедутся, и одна кукуй, потому что, знаю, никакими силами их потом не заставишь собраться вместе, чтобы помочь...» – Надёжка вздохнула. – И не потому, что бессердечные. Нет. Они, может быть, и рады, да попробуй соберись, если у каждого что-нибудь своё в жизни: у кого отпуска нет, кого в командировку отправили, у кого жена или ребёнок захворал, или с самим что случилось. – Надёжка хотела упомянуть Бориса, но не стала... – Поодиночке, может, и будут приезжать, да один-то какой работник, если только что-нибудь по мелочи делать. А если кто и приедет на день-два, то ему прежде отоспаться хочется. А как отоспится, так уж и назад надо собираться. Так что одному тут и делать нечего. Втроём вон стучат целыми днями, сам до темноты с ними торчит, а дел-то пока и не видно.
Пока они разговаривали, появился Алексей. Он молча остановился рядом, словно присматривался к тому, что они делали, а потом, приглядевшись и поняв, что занимаются ерундой, напустился на Веру:
– ...Д-дать, хватит языками трепать! Пошли дрова пилить.
– Шёл бы мужикам помогать! – отговорилась Вера.
– ...Д-дать, у них своя компания – только мешаться буду.
Вера поднялась с брёвен:
– Этот теперь не отстанет... Давай, Надёжк, пилу!
– ...Д-дать, свою принёс...
Пока Виноградовы пилили побитые червоточиной стропила, переводины, пришли на помощь внуки, хотя их не звал никто. Женя и Павлик, не обращая внимания на ворчание бабушки, носили напиленные и расколотые поленья ко двору и складывали в поленницу вдоль стены. Работали с настроением, даже вспотели и перемазались.
Дед одобрил:
– ...Д-дать, молодцы... Нечего собак по селу гонять. Я в их годы за сохой ходил.
– Не выдумывай... Им всего-то по одиннадцать-двенадцать лет. Дети совсем! – заступилась Вера за внучат.
Алексей ничего не стал доказывать, правда, и внуки не сильно заработались. Как только старшие закончили пилить (пилить балки Надёжка не разрешила – только руки рвать! – сказав, что сам обещал распилить бензиновой пилой, а потолочные доски пока решили сохранить, потому что из них можно было отобрать кое-какие дельные) и начали носить старую солому в овраг, они, «чтобы не пылиться», собрались в Барский сад играть в лапту, но Вера остановила:
– Умойтесь сначала... А ты, Паш, – назидательно сказала младшему внуку, – смотри, опять рубашку не порви, как в прошлый раз!
Мальчишки убежали, а Надёжка на мгновение замерла от захватившей дух интонации, с какой сестра произнесла имя внука. Это краткое слово «Паш» вдруг будто резануло по сердцу... Она и прежде всегда замирала, когда слышала это имя, потому что сразу вспоминала первого мужа, но сейчас оно особенно обожгло.
Ближе к вечеру пришёл с пасеки Никушин и принёс в холщёвой сумке трёхлитровую банку медовухи. Хотел побаловать рабочих, но, увидав Алексея, и его позвал. Рабочие для вида отнекивались, но к столу, устроенному между вишен, подсели с затаённой улыбкой. Хотя и не было уговора кормить их ужином, но сегодня уж было не до уговора: садись, ребята к столу! А как выпили по стакану-другому и ударила медовуха в ноги, так уж и мало показалось. Пришлось Надёжке бутылку белой принести, взять из тех нескольких, хранившихся для дела.
В разгар застолья появились Барков с Архиповым – тоже с бутылкой.
– На шум, ны, пришли, на шум, – улыбался Архипов, здороваясь с мужиками.
Барков же молчал, было видно, что он уже крепко выпивши, и поэтому лишь счастливо жмурился, поочередно пристально разглядывая всех, словно близких людей, давно не виденных.
– Эх, ёх твою мах! – сказал он на непонятном языке, но по интонации догадались, что плохого никому не желает.
Опять начали разливать, звенеть стаканами... Надёжка сдержанно улыбалась нагрянувшим гостям, а Вера всё сильнее хмурилась. Как и сестра, к водке она не притронулась, хотя им предлагали поддержать компанию, и смотрела на шумевших мужиков, не скрывая брезгливости, словно и не на людей. Поэтому, улучив момент, когда они стали чокаться, Вера незаметно отошла от стола:
– Не обижайся – пойду домой, чего мне здесь делать.
– Иди, если собралась... – не стала удерживать Надёжка сестру, потому что стыдно сделалось перед ней, словно сама затеяла пьянку. – Мне и самой тошно на них глядеть.
Вера попыталась и Алексея увести, но тот отмахнулся, свирепо посмотрел на жену, а сказал лишь одно слово «...Д-дать», – и она не стала ещё о чём-то говорить с ним – бесполезно. После её ухода мужики совсем разгулялись, словно Вера их сдерживала. Теперь уж сами рабочие раздухарились, сбегали на дом к продавщице, подкупили водки и гуляли потом до темноты. В Пронск, понятное дело, ночевать не поехали, а умостились кто где; один, самый мелкий, даже забрался в пустую собачью будку – только ноги до колен торчали – и полночи храпел в ней на весь порядок, только к утру успокоился. А Надёжка от его храпа не спала до рассвета, и не потому, что мешал спать, а от стыда. Ей уж казалось, что всё Князево слышит этот храп из пёсьей будки.
Всю почти ночь она думала о том, что как можно так безрассудно вести себя... Ведь и в прежние времена мужики выпивали, иногда крепко – дело до драк доходило, до смертного боя, но то было в праздники или на свадьбах, но чтобы напиться ни с того ни с сего – это что-то новое. Или она просто не знала теперешней жизни, отстала за тринадцать лет без Дмитрия Ивановича, хотя уж кого-кого, а его-то никогда даже и представить не могла в такой компании, где напиваются до безумия. Он никогда не позволял себе лишнего, даже в те годы, когда имел полные карманы денег. А ведь тогда она не замечала этого, не ценила, а в эту ночь ужаснулась, прислушиваясь к сопению Фадея, лежавшего на земляном полу сарая рядом с кроватью: неужели теперь всегда так будет?! Тогда ей никакой муж не нужен, как жила одна, так и дальше будет жить... Но, подумав так, вдруг осознала, вспомнив проданный дом и новый, до стен разваленный, поняла, что назад пути нет, теперь, видно, придётся это терпеть до смерти.
Утром, конечно, никто не работал. Повскакавшие чуть свет мужики собрались за двором и о чём-то переговаривались вполголоса. Надёжка к ним не подходила, а когда они шныряли мимо, то опускали глаза, особенно тот, который спал в будке, за одну ночь будто обросший шерстью, и Надёжке почему-то казалось, что он вот-вот заскулит, залает... Они где-то раздобыли бутылку, похмелились и разъехались по домам. Никушин не выпивал, а когда собрался на работу, обрадовал:
– Завтра приедут, а сегодня какие из них работники.
Надёжка запричитала:
– Прошу, умоляю – не приноси им медовухи. Вот когда отстроимся, тогда и отметим, а сейчас чего же людей смешить?!
– Ладно, – нехотя согласился Никушин, словно его лишали законного удовольствия.
Продолжение здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Главы из первой книги романа "Провинция слёз" читайте здесь
Главы из второй книги романа "Провинция слёз" читайте здесь
Рецензии на роман «Провинция слёз» читайте здесь и здесь Интервью с автором здесь