Второй день Надёжка ложилась раньше всех, чтобы не видеть глаз свекрови. Старуха ничего не спрашивала, ничего не говорила о Павле, только взглядами съедала сноху, будто та виновата во всем. Надёжка же продолжала надеяться, что произошла ошибка и нужно чуть-чуть подождать, пока разберутся.
Ниже вы можете прочитать окончание 1-й книги трилогии «Провинция слёз». На канале «Стакан молока» мы публиковали главы из книги. См. порядок публикаций:
Обозы ранней зимы (начало) - см. здесь
На святки за дровами - см. здесь
Побывка - см. здесь
Вспомнил дед молодость - см. здесь
Умереть, но донести - см. здесь
Подарок с фронта - см. здесь
Горечь горькая - см. здесь
Далее читайте главу
И сны в утешение
С этими мыслями и уснула, а перед самым рассветом увидела Павла… Он сидел на голых тесовых нарах в низкой полутёмной комнате с одним подслеповатым окошком у самого потолка. На нарах она заметила ещё нескольких человек, но те все спали. Один Павел, прислонившись к серой стене, о чём-то думал, а когда она встретилась с ним взглядом, то встрепенулся, приподнял голову и замер, всматриваясь в одну точку.
– Пашка, это я, – шепнула она. – Долго вас тут держать-то будут?
– Чего мариновать... Завтра на отправку оформят, на передовую. Уж быстрей бы!
– Тебя одного погонят или ещё с кем?
– Нас вон сколько...
– За что же других-то людей неволят?
– Значит, есть за что, – Павел усмехнулся. – Так просто держать не станут. Вот что. Долго тебе находиться здесь нельзя – охранники заметят. Ступай во двор и жди до утра. Нас, должно быть, на машинах повезут. Когда загонять будут – тогда и увидимся, а здесь нельзя находиться – мужики всё-таки, вот-вот просыпаться начнут.
Очнувшись ото сна, она застонала от обиды, потому что очень уж хотелось увидеть Павла по-настоящему, узнать, что с ним, куда повезут, но сонное видение всё удалялось и удалялось, а когда совсем рассвело, то от него ничего не осталось. Одно щемящее чувство обиды ссохлось в груди комом.
К сегодняшнему дню Павел окончательно понял, что ввязался в историю до обидного глупо, хотя сперва, как виделось ему, рассчитал верно, даже и не сам рассчитывал, а знакомый писарь-земляк из штаба подговорил и убедил, что вместо убитого накануне офицера легко можно вписать другую фамилию в денежный аттестат, пока не отправили документы: мол, у государства не убудет, а семью, может, от голодной смерти спасёшь! Это дело казалось верным и потому, что все подтверждения о получении денег проходят через руки самого писаря. И, надо такому случиться, от шальной пули-дуры писарь в госпиталь попал. А новому человеку на его месте на всё наплевать – своя шкура ближе к телу: сверился – не значится Савин в офицерах! Когда Павла вызвали в особый отдел, он прикинулся ничего не знающим, и это ему удалось, но всё окончательно захлестнулось, когда прочитали показания писаря-земляка. После этого рассчитывать на что-то хорошее уже не приходилось.
Утром, как он и предполагал, всех четырнадцать человек, находившихся в камере, вывели во двор армейской тюрьмы, размещавшейся в бывшем провиантском складе, присоединили к группе подобных и, пересчитав по списку, посадили на машины. Везли часа два. Примерно столько же вели под конвоем. В какой-то деревушке остановили, дали несколько минут на отдых, после чего раздали винтовки и извилистой лощиной, заросшей ольшаником, вывели к передовой. Приказ объявили такой: выбить противника с господствующей над местностью высотки. Себя же вся эта сотня озлобленных мужиков заклинала одним словом: выжить! Они по одному выскакивали из лощины, рассыпались веером, и, низко пригнувшись, бежали по непаханому полю, спотыкаясь в бурьяне, бежали навстречу ожившим пулемётам.
И Павел бежал вместе со всеми, и некстати всплыла в памяти песня о комсомольце, уходившим на гражданскую войну. Как молитву, твердил он слова из той песни: «Если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой». А смерть вот она – рядом. Справа и слева падали штрафники, падали по-разному: кто молчком и плашмя, кто, согнувшись и схватившись за живот, кто, выронив винтовку, продолжал ползти на четвереньках, по-собачьи скуля, а кто падал, опрокинувшись навзничь, словно ударялся о невидимую стену. Один споткнулся совсем рядом, Павел хотел поддержать, но неожиданно его самого будто ударили ломом в грудь... Павел еле устоял на ногах, но через секунду ли, две почувствовал, как ноги сами собой подломились и от боли задрожали внутренности. Опираясь на винтовку, он опустился на землю, тронул на груди гимнастерку и увидел пятерню, потемневшую от крови... Слёзы радости залили ему глаза. Он радовался тому, что ранен, радовался, что остался живым и видит небо, недалекий лес и рядом с собой сломанный кустик пастушьей сумки... А когда стрельба замолкла, ему послышалось журчание жаворонка и вспомнилось родное село... Мать вспомнилась, отец, Надёжка, детишки, и он шептал им, как будто они стояли рядом: «Вы не пугайтесь раны моей. Главное – живой и вину свою искупил. Теперь в госпитале полежу и к вам приеду, сейчас отпускают после ранения. Это не сорок второй год!» – «Что ж, сынок, – нагнулся к нему отец, – позор ты большой навлёк на нашу семью, но что поделаешь. Переживём. И не такое лихо переживали. Не каждому суждено прямой стёжкой ходить. Ты только крепись, не поддавайся болячке...» – «Я креплюсь, батя, теперь для меня главное много крови не потерять...» Павел попытался разорвать нательную рубаху, но сил не хватило и стало тошнить. Когда полегчало, он почувствовал, что лежит на чём-то горячем, и, еле дотянувшись до бока, ощутил под собой сгустки крови. От испуга он на какое-то время потерял сознание, а когда очнулся, то вместо синего неба увидел над собой большую серую скатерть.
За день Павел неоднократно терял сознание, в нём пропало ощущение реальности, он находился в неопределенном состоянии, когда ничего не хотелось. Заставлял себя ни о чём не думать, считая, что этим сбережёт силы, и продолжал ждать, когда стемнеет, и появятся санитары, окажут помощь.
В сумерках, когда не так страшны пулеметы ближайшего дота, санитары действительно поползли к раненым, но на затихшего к этому времени Павла никто не обратил внимания. Для него, ещё задолго до захода солнца, наступила багряно-красная ночь небытия.
Через два дня неприятеля всё-таки выбили с высотки, а к концу второй недели в Пронск пришло извещение о смерти Павла. Получив похоронку, новая почтальонка, как и приказывал Егорка Петухов, принесла её в сельсовет. Петухов с некоторых пор все приходящие на территорию вверенного сельсовета извещения сортировал и, в зависимости от степени заслуг того или иного погибшего, поручал «доводить», как он выражался, извещения членам сельсовета или, в особо важных случаях, уполномочивал себя делать скорбные заявления от лица Советской власти. На этот раз был краток:
– Это враг народа! – сказал он почтальонке. – Отнеси сама.
Но почтальонка, знавшая, как и все в округе, о случае с Павлом, не посмела в одиночку отнести извещение Савиным. Дождавшись вечера, она пришла к Надёжкиной сестре Вере и, вызвав её из дома, не взглянув в глаза, подала извещение:
– Вот вашей Надьке прислали...
– Что это?
– А ты прочитай...
Вера опустилась на ступень крыльца, глотая слова, начала шёпотом читать:
‒ Сообщаем, что ваш муж, рядовой Савин Павел Григорьевич, умер от тяжёлой раны... Похоронен в Калининской области, Шитинском районе, в пятистах метрах от деревни Ломоносово на опушке леса под берёзой...
Прочитала Вера извещение до конца, и вспомнилось ей, как получила она когда-то такую же бумагу на Фёдора, сынка своего, и сил не нашлось сдержаться, и слёзы полились сами собой. Вера не заметила, как осталась одна, и ещё долго сидела, не находя сил тронуться с места. Потом вдруг ей сделалось страшно. Она совсем не знала, как сообщить сестре и успокоить её. Одна так и не решилась пойти к Савиным, сходила за Густей. Что ни говори, а вдвоём уверенней чувствуешь. А Надёжка, когда увидела и родную сестру, и двоюродную, – повалилась им навстречу, выхватила бумагу у Веры, пыталась прочитать и не смогла, рухнула на пол… Через несколько минут, нарыдавшись, она отдышалась, поднялась на ноги, поглядела на сестёр шальным взглядом и сказала, не глядя на них:
‒ Девки, соберите деньжонок, к Павлу поеду…
Вера взглянула на сестру и схватилась за голову:
‒ Да ты смеяться, никак, вздумала над нами?! Денег ей… К Павлу поедет! Ты в своём уме-то?! А детей на кого бросишь? Совсем осиротить хочешь!
‒ Не дадите, пешком пойду, поползу, а побываю у муженька на могилке!
Надёжка выскочила на крыльцо, словно действительно собралась в путь, но Вера задержала, повисла на шее:
‒ И не вздумай, никуда не пущу! Ловкая выискалась. Вот закончится война, и съездишь, поклонишься, а в нынешнее время и думать не смей об этом. Все бы так раскатывали! Совсем с ума спятила!
Вера затолкала Надёжку в сенцы, Густя помогла. Вдвоём они окружили сестру и не пускали её, а та повторяла и повторяла:
‒ Уеду, всё равно уеду…
На шум вышел заспанный Григорий и, взглянув на баб, всё понял без слов. Когда же из сеней выкатилась Акуля, то у него уже не хватило сил слушать бабий крик. Зажав извещение в руке, он шмыгнул в сад, забился в вишенник и там, никому не показывая слёз, отвёл душу, выучив его до последней буковки. Он не знал, долго ли выли бабы, потому что просидел в кустах дотемна, стыдясь показаться на людях. Ему виделось, что все они узнали раньше его, что Павел погиб в штрафной роте, и теперь, чуть что не так, будут тыкать пальцем: у них, мол, вся порода такая – разбойники!
Через день, побушевав напоследок, попытавшись отомстить врагу-соседу Фокину, Григорий ослаб из-за лопнувшей «нутряной жилы», как он говорил, всё в нём оборвалось и не осталось сил на жизнь, потому что он знал, что никогда более не увидит Павла. И теперь лишь встретится с ним в небесах, до которых далеко и высоко.
Похоронили Григория на следующий день. Могилу выкопали рядом с его старым дружком Ксенофонтом Михайловичем. Почему-то никто не причитал, лишь Акуля раз за разом закатывалась, словно у неё першило в горле.
Едва уехал священник и разошёлся народ после поминок, она со снохой разобралась с посудой, и на обеих навалилась тоска.
– Как жить-то будем? – то ли пожаловалась, то ли спросила Акуля.
А Надёжке самой неведомо. Промолчала. Что говорить, когда вместо мыслей – горечь на душе, пустота. Жить не хотелось.
Очень быстро прошли одни поминки по Григорию, и следом вторые. Поминали старика компотом и печёными яблоками. Компот варили из вишен и груш, чтобы казался послаще. Грушами и сами питались после поминок. Сашка, правда, приладился ходить с Бориской на пшеничное поле и осмыгивать колоски. Когда же их поймал косорукий объездчик по прозвищу «Не расти трава», то Сашка из осторожности в поле стал ходить один. Сам, конечно, наедался до отвала, а брату приносил мягкого зернеца чуть-чуть, но на него не ругались: себя кормит – и то хорошо.
За работой дни летели – не догонишь. Чем ближе к осени – тем быстрее. В конце августа кое-кто стал выкапывать картошку. В полях к этому времени зерновые сжали, часть снопов успели обмолотить, часть дожидались очереди около риг. Накрутившись у молотилки или намахавшись цепом, Надёжка приходила домой и спешила залезть на печку. Засыпая, она всякий раз думала, что так и не съездила к Павлу на могилку, заработалась, совсем закружилась.
Незаметно для себя, стала жить иной, особой и тайной жизнью. В этой жизни всё казалось ясным, никто не просил еды, никто ничего не требовал. Всяк жил тем, к чему оказался привычным. Она набиралась сил, когда случались такие дни, ждала их и радовалась, хотя ничего особенного не происходило: это были обычные сны. Чаще всего виделась с Павлом. Она встречала его, уставляла стол вкусной едой. Если ребята не спали, тоже садились за стол, тут же старики радовались. Надёжке делалось смешно, когда Григорий начинал угощать Акулю: то пирожок ей положит, то яблочко мочёное, а та и глазом не ведёт, будто давно привыкла к такому обхождению. Она посмотрит на них, и самой хочется сделать что-нибудь приятное – за Павлом начнёт ухаживать. У того тоже радость: схватит Нинушку и ну подбрасывать – развеселится, раскраснеется, начнёт Бориску на себе возить, а Сашке завидно – крутится вокруг отца, крутится, пока тот не скажет: «Залезай и ты заодно!» Вот веселье-то. Глаз не оторвёшь!
Иногда Надёжке снился кто-нибудь из соседей, чаще всего Фокины. Как-то привиделась сноха их Василиса: зашла и ну плакаться. «Ты чего, девка?» – спросила Надёжка. «Хорошего мало, – начала та гнать слезу, – свёкор житья не даёт, из дома гонит, говорит: «Война скоро кончится, и сын мой вернётся... К тому времени, чтобы твоим духом тут не сквозило! Справную девку ему найдём, а ты порченая, пустоцветка, гниль в тебе!» – «Ну и гад!» – крикнула Надёжка, да так громко, что от собственного крика очнулась, выглянула с печи, будто Василиса действительно пришла в гости, а вместо неё Акуля и ребята за столом сидят и, как ни в чём не бывало, едят что-то и все удивлённо смотрят на неё. «Глазейте на здоровье, – подумала Надёжка, – мне от вас не тепло и не холодно! Чем глаза-то пялить, к столу бы позвали. А то Надёжка им только успевай зерно таскать, а с кашей-то они и одни управляются. Ишь как скулы трещат! Смотреть на вас не хочу!» Она отвернулась, закрыла глаза и попробовала забыться, но голос Акули поднял, порадовал:
– Есть-то будешь сегодня? Или опять не емши ляжешь?!
– Мам, – позвал Сашка, – иди к нам. Пшеничка здоровски упарилась – объеденье!
Надёжка вроде повеселела, а за стол села – аппетита нет, будто только что пирогов с вареньем наелась или ещё чего вкусного. Хотела развеселиться, разогнать гнетущие мысли о Павле, но так и не смогла. Позже молчком забралась на кровать, притворилась, что уснула. Через какое-то время и правда задремала и увидела себя будто со стороны в большом и высоком зале... Множество ступенек уходило в сумрачную глубину зала, ступеньки возвышались до потолка, и она замерла, когда увидела на самой верхней свёкра, а справа от него Павла. Оба – в белых одеждах до пят, и одежды колыхались, словно на ветру. Отец с сыном начали спускаться по ступенькам, она всё отчетливее видела их лица, а Павел – как живой! Улыбается, радостно посматривает на отца. «Вот счастливые!» – позавидовала Надёжка. Когда осталось несколько метров, они остановились. Свёкор выбросил руку из складок, перекрестился и спросил:
– Как поживаешь, дочка? Как внучата, не шалят?!
Она не знала, что ответить. Необыкновенная робость заполнила душу. «Что с ними произошло? – терзалась Надёжка. – Почему они так одеты и так странно ведут себя?»
– Милая моя, – Павел подошёл совсем близко, – разве не слышишь отца? Почему молчишь? Или, может, и со мной тебе гребостно говорить? Отвечай, жду! – Павел хотел ещё что-то спросить, но оглянулся, заметив спускающегося по ступенькам человека.
Оглянулся и Григорий. Надёжка взглянула туда, куда смотрели они, и узнала в приближающемся человеке брата Дмитрия. Он поздоровался, и мужчины сели на ступеньку. Она увидела на всех смешные нездешние сандалии, державшиеся на слабых тесёмочках, хотела спросить, почему они столь легко одеты и обуты, но новый человек, спускающийся по ступеням, привлёк внимание. Он был высок, молод... Верин сын! Фёдор! И он здесь... Следом за Фёдором, отдуваясь и с опаской ступая по крутым ступеням, показался Ксенофонт Михайлович. Увидев его, Григорий встал, шагнул навстречу, и они по-братски обнялись, расцеловались.
– Проходи, друг, – пригласил Григорий. – Посидим, поговорим. Когда ещё вот так встретимся! – они спустились к людям, присели.
Надёжка не понимала, зачем собираются умершие, что за интерес вместе колготиться? Ведь если созвать всех погибших и умерших за войну сельчан, то и места не хватит. А если со всего района собрать, области, со всей страны? Только подумала, глядь ‒ ещё кто-то прыгает по ступеням. Пригляделась – не узнать. Мужчины тоже переглянулись.
– Ты кто? – сердито спросил Григорий.
– Вот и забыл, отец... Помнишь, у вас кавалеристы постоем стояли? Я один из них. Ты ещё ругался на меня...
– Вспомнил! Как беса рыжебрового не вспомнить ‒ к снохе клинья подбивал... Погоди, а ты зачем к нам прилепился? Мы тебе не компания. Ты ведь с фронта живым вернулся. В сторону отходи!
– Отец, не спеши отпихивать... Верно говоришь, что живым вернулся, да только всегда не может везти... Той же зимой я в прорубь провалился – до весны подо льдом жил, а как лёд сошёл и растеплилось – не помню, что со мной стало: должно быть, рыбы расклевали...
– Ладно, – вздохнул Григорий, – тебе не позавидуешь... Проходи. Наш.
Не успел рыжебровый присесть, как на лестнице ещё кто-то показался. Пригляделась Надёжка – а это плотник Пантелей Иванович семенит. Тот самый, что в прошлом году народ на помочи собрал поправлять обвалившуюся избу.
– Иваныч! – обнял Григорий старика. – Что же припозднился?
– Работы много. Забыл, что война идёт – горя́ одни кругом!
– Не переживай... Слыхал, как немцу сопатку набили? Теперь ему не удержаться. Погонят вспять, поверь мне!
Пока мужики разговаривали, ещё кто-то подошёл – коротко стриженый. Приглядевшись, все узнали непривычно похудевшего Бирюкова.
– А тебя кто звал? – спросил Григорий у первого секретаря. – Опять шоколадом станешь хвалиться? Вон как сумка-то распухла. А ну покажь! – Григорий подступил к Бирюкову, не церемонясь, расстегнул полевую сумку и действительно достал несколько плиток шоколада: – Неплохо живёшь!
– Зачем вы так? – опустил Бирюков глаза. – Меня уж полгода в живых нет. Цвирко ещё в мае повестку доставил. А шоколад трофейный. Ешьте, товарищи, угощайтесь!
– Бать, – шепнул Павел отцу, – зачем же так говоришь-то? Ведь заберут после таких слов, сегодня же захомутают!
– Нет, сынок, нам теперь ни одна власть не страшна! Чего они с мёртвыми сделают!
– С нами-то ничего, а вдруг начнут семью притеснять?
– Эх, вы, – покачал головой Бирюков, – какие у вас, товарищи, наивные представления о людях, о жизни! Вы горазды замечать только плохое, а того не знаете, что за те несколько лет, пока работал первым секретарём в вашем районе, я постарел на полжизни, семью потерял. Будет вам известно – у меня сын на фронте погиб. Пошёл вместо него, и меня не стало...
Бирюков замолчал, молчали и все остальные, и в наступившей тишине отчетливо раздался стук солдатского ботинка. Все оглянулись на ступеньки, а по ним что-то небольшое прыгает, и тоже в белой накидке. Когда махонький предмет приблизился, Григорий поднял руку:
– Стой!
Предмет остановился и оказался человеческой ногой в обмотках.
– Ты чья? – спросил Григорий.
– Я – нога Егора Кирьяновича Петухова... Он сегодня председательствует на исполкоме сельсовета, поэтому вместо себя послал и сказал на дорогу: «Ты по всем правилам потерянная нога и мне за тебя не стыдно, а поэтому иди и достойно говори от моего имени...»
Надёжка не почувствовала, как проснулась. Её бил озноб. Подошедший Сашка поднял свалившееся одеяло и по-взрослому укорил:
– Развалилась голышом... Простыть захотела? ‒ И начал поправлять одеяло.
Она ничего не ответила, а продолжала жить той жизнью, какую видела во сне, и очень сожалела, что не успела проститься с Павлом... На работу собиралась, словно в угаре, а когда жевала размоченные в кипятке сушёные яблоки, то заполошный Сашкин крик окончательно привел её в себя.
– Мамка, мамка – грачи прилетели! – кричал он, растворив дверь. – На берёзах каркочат – иди, посмотри!
– Какие грачи?! – шумнула на внука Акуля. – Их весной-то не было, а теперь... Закрой дверь – заморозишь всех!
Но Сашка не отставал. Он схватил мать за руку и потянул за собой. Действительно, все берёзы на Бутырском порядке оказались усеянными большими чёрными птицами. Откуда их столько взялось?!
– Кыш, вороньё поганое, кыш, – замахала на них Надёжка, но её слов птицы не слышали из-за собственного грая. Казалось, что они радовались поднявшемуся ветру и лиловой снеговой туче, заслонившей полнеба... На малое время ветер успокоился, но новая плотная волна принесла и закружила крупный, липкий снег, кинула в лицо. Сашка испуганно прижался к матери. Молчал. Вскоре из избы пришли полуодетые Бориска с Нинушкой. Надёжка взяла их на руки, прижала к себе, стала целовать и зарыдала... За всю войну она не пролила ни слезинки, а сейчас не могла и не хотела сдерживать себя.
А снег всё валил и валил.
Шла новая зима.
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Рецензии на роман «Провинция слёз» читайте здесь и здесь
Продолжение трилогии «Провинция слёз» - главы из второй книги - читайте здесь