За ежедневными, всё возрастающими хлопотами она не обращала внимания, какой день недели идёт, даже в Пронске месяца два не была. А потом и со счёта сбилась. Хватилась, а уж первый настоящий зазимок, пришедший в начале ноября, сковал землю и засыпал всё вокруг снегом. После недельного перерыва Никушин отправился на пасеку проверить, как пчёлы начали зимовку. С самого утра ушёл. И сразу Надёжке сделалось нестерпимо тоскливо, захотелось кого-то увидеть, поговорить с кем-нибудь. Пока рядом был Фадей, вместе колготились и время бежало незаметно, а как отлучился ненадолго, сама не своя ходила. Почему-то казалось, что сегодня кто-то обязательно должен навестить. А кто? Только Володьку она ждала по-настоящему. Зина обещала-обещала, но так и не появилась. Но это ладно, никуда она не денется. А вот по сыну душа изболелась – этого не отнимешь.
Чтобы совсем не изводиться, Надёжка отвлеклась вязанием, но кропоткое занятие мало захватывало. Даже ещё сильнее нагнало тоску. Решила сходить к Вере, поговорить о чём ни о чём... А только собралась, вышла на веранду – Филимонова навстречу. Вот новость-то!
– Долго ты, подруга, собираешься, долго! – пристыдила Надёжка Зину, но без обиды, в назидание.
– Да всё чего-то никак не соберусь... Да тут ещё чичер зарядил, два дня хлестал... А теперь-то, по снежку, одна благодать добежать, – оправдывалась Зина, но недолго. Сразу же спросила: – А ты или собралась куда?!
– К тебе, чтобы отругать хорошенько... Ведь ещё когда обещала прийти?!
Вы читаете продолжение. Начало здесь
Полегоньку поругиваясь, они вошли в дом, разделись, а Зина сразу начала оглядываться и качать головой:
– Это надо – какие хоромы понастроили!
– Почти год куёхтались, юлой вертелись. Сейчас-то вроде поспокойнее стало, да и какие теперь дела, когда холода наступили... Теперь у меня одна забота, – говорила Надёжка, – Володьку из армии дождаться. Какой уж день жду... Как ночью приснится – я сразу пироги печь к его возвращению... Но несколько дней проходит, а его всё нет, пироги самим приходится трескать... Вот и живу от пирогов до пирогов.
‒ Ну, это неплохо, а очень даже радостно ‒ трескать пироги! В войну бы так!.. А дом-то у вас стал – загляденье... Когда дед Лёша тут до вас жил, то и посмотреть не на что было – куча гнилья, а теперь-то – царские палаты! – похваливала Зинаида, а Надёжка расцвела от похвалы и удовольствия.
Разговаривая, она вскипятила чайник, достала пирогов из стола:
‒ Угощайся, пожалуйста, Зина! ‒ И к чаю вазочку с мёдом подала.
– Теперь тебе и забот нет, – с удовольствием цепляя мёд, сказала Зина, – когда свой пчеловод имеется.
Надёжка подумала, что подковыривает Зина, но нет – говорила без зависти, но всё равно сделалось стыдно и немного не по себе.
– Говорит, что мёд-то в бухгалтерии оплатил, – вступилась она за Никушина, – хотя разве скажет правду.
– А ты не спрашивай и не думай ни о чём, – посоветовала Зина. – Начальство нам не докладывает, сколько оно тягает, а простой смертный капельку возьмёт, так мы сразу о совести вспоминаем, стыдить друг друга начинаем... Все бы по совести жили, а то лишь на других любим пальцем указывать.
– Теперь-то, конечно, избаловался народ, – вздохнула Надёжка. – Хотя и прежде не всегда по совести делали – за колосок готовы были сгноить... Помню, в войну объездчик моего Сашку до крови исстегал за Барским садом, едва глаз не выхлестнул, а если бы не те колоски, то нас, может, и не осталось бы после войны... А то ведь что получалось: своего коня, корову на общий двор сведи, это – пожалуйста, а колосок трогать не смей – общественное. А кто бы зарился на колоски, если хлеба вдоволь бы давали. Ведь и нужно-то всего ничего на человека – в два горла-то не каждый сумеет хапать.
– Эх, девка, лучше и не вспоминать, а то ведь, как начнёшь ворошить старое, – никаких слёз не хватит.
Они замолчали, видимо, что-то всё-таки вспоминая, но резкий стук в окно помешал им, отвлёк.
– Кто это там?! – повернувшись к окну, всколыхнулась Надёжка.
Зинаида тоже повернулась:
– Солдат какой-то...
– Ой, ой, батюшки мои, – Володька из армии вернулся!
Надёжка выскочила на веранду, отшвырнула задвижку, распахнула дверь – и вот сын её румяный перед ней стоит, улыбается...
– Вовка-а, Вовка-а, – запричитала она и прижалась к нему, обняла, а потом влепилась целовать его, неловко согнувшегося. – Какой же ты у меня богатырь вырос?! Ой-ё-ёй дядька! – счастливо говорила она, заглядывая в глаза.
Пропустив пригнувшегося сына в дверь, сама зашла следом и, взглянув на Зину, сказала торжественно и гордо:
– Вот и дождалась я сынка! – И от счастья ногой притопнула. ‒ Не зря пироги пекла! ‒ и начала помогать Володьке снимать шинель, но тот стеснительно отстранился:
– Мам, сам я... Ну, зачем ты...
Когда Владимир повесил шинель на вешалку и, поправив китель с голубыми погонами и петлицами десантника, замялся, не зная, что дальше делать, то она усадила его, румяного то ли от стеснения, то ли с мороза, за стол, спросила, по-прежнему заглядывая в глаза:
– Голодный, наверное, с дороги? Долго добирался?
– Не очень... Со вчерашнего вечера... – ответил Володька и потихоньку начал оглядывать кухню.
Надёжка его взгляд перехватила, сказала с чуть затаённой гордостью:
– Вот здесь, сынок, мы теперь и жить будем... Я же писала тебе, – напомнила она, словно в письме он мог не поверить ей. – А дядя Фадей с утра на пасеку пошёл пчёл проверить... А мы вот с Зинаидой чаи распиваем, – объясняла Надёжка. И чем больше говорила, тем сильнее чувствовала наплывавшее смущение, словно говорила что-то не так.
– А там что? – указал Владимир на дверь, ведущую в комнату.
– Пройди, посмотри, пока обед соберу...
Сын прошёл в комнату, Надёжка кинулась греметь ухватом, доставая из печки чугуны, а Зина поднялась, начала собираться:
– Пойду я, пожалуй... Вам сейчас не до меня!
– Оставайся, не спеши, – попросила Надёжка. – Вместе пообедаем.
Зина вроде бы согласилась остаться, но потом всё-таки передумала:
– Пойду, не последний раз видимся.
Подруга ушла, а Надёжка сперва даже растерялась, оставшись наедине с сыном. Мучил главный вопрос: как он отнесётся к переменам в её жизни, ведь перемены эти и его самого коснутся. Как-никак теперь с чужим человеком надо жить. До ухода в армию, Володька был за старшего в семье, а теперь всё изменилось.
Когда он сел за стол, она налила ему супу, хлеба нарезала, ложку подала и села рядом, внимательно рассматривая. Тот от её пристального взгляда даже стеснительно отвёл глаза, а потом рассмеялся:
– Мам, что, как на куклу, смотришь?!
– Соскучилась... Хочу о чём-то спросить, а сразу не соображу – сразу-то обо всём не спросишь!
– А ты по порядку.
– Если бы его знать...
– Чего обо мне говорить?! О себе расскажи, да ещё о Борисе, да о Сашке с Ниной... О Димке я всё знаю – переписывался с ним.
– Хвалиться-то, сынок, нечем... Бориска-то наш второй год в неволе... По глупости, можно сказать, томится.
– От тюрьмы да от сумы, мам, говорят, – не зарекайся!
– Это всё так, да только не каждый туда попадает... Кто поумнее, стороной обходит пропасть, а твои-то братья сами бросаются в неё.
– А Нина как поживает?
– Кто её знает... Последний раз письмо весной прислала из Мурманской области, сообщила, что работает телефонисткой в воинской части.
– Всё ясно – дальше можешь не рассказывать.
– Это не опасно? – забеспокоилась Надёжка.
– Чего же опасного, когда от поклонников отбоя нет.
– Ей бы давно пора замуж выходить, да что-то не очень она стремится.
– Никто не ошибается, – с чуть заметной злостью сказал Владимир и добавил: – Суп, мам, – язык проглотишь! Налей ещё!
– У меня ведь и утка тушёная есть.
– Утка потом, а сейчас супчику хочется.
– Ой, ой, – запричитала вдруг Надёжка, – что же это я, старая, совсем забыла!
Она достала из шкафчика бутылку и поставила на стол:
– Вот выпей, сынок, и прости, что упустила из виду!
– Мам, потом выпью, с твоим Александровичем, одному не хочется.
– Ну ладно, вдвоём выпьете... – Не стала спорить она, словно обжёгшись о сыновье слово, когда он подчеркнул, сказав с «твоим».
После обеда Владимир лёг отдохнуть и заснул, а сколько проспал ‒ так и не понял. Наверное, немного, по крайней мере, ему так показалось, а проснулся опять же с улыбкой, легко, почти незаметно, когда ощутил, именно – ощутил тихое движение в кухне, едва доносившееся из-за прикрытой двери, а не грохот армейских сапог, бас зычных команд и звуки лихорадочного одевания. Он тихо встал с дивана, сладко потянулся, а когда выглянул в кухню, то увидел Никушина, сидевшего за столом, и рядом с ним хлопотавшую мать. Было непривычно видеть в такой обстановке человека, с которым до армии здоровался на улице как со старшим и никогда не думал, что придётся жить с ним под одной крышей.
Надёжка, увидев сына, сразу позвала:
– Иди к столу... Хотела будить, а ты сам проснулся!
Она хотела ещё что-то сказать, но Владимир опередил, поздоровался с Никушиным, сказав с приветливой улыбкой, исходившей от хорошего настроения, родившегося, как только заглянул в кухню.
– Здравствуйте, дядя Фадей!
– Здравствуй, здравствуй! – поспешно поднялся Никушин из-за стола навстречу и с удовольствием поздоровался. – Наконец-то прибыл! А то мы с твоей матерью заждались. Она все окна проглядела... – добавил он всё-таки немного смущённо и присел к столу, видимо, посчитав, что приличия соблюдены, и посмотрел на Надёжку: «Мол, теперь сама говори!»
Она поняла его и поставила к накрытому столу давешнюю бутылку, отчего Никушин сразу заулыбался:
– Садись, Володь, за стол – отметим возвращение!
Интонация отчима сразу понравилась Владимиру. Он почему-то представлял, что первая встреча произойдёт немного по-иному, без улыбок и весёлых слов, а выходило совсем уж по-свойски, будто с отцом родным встретился... Но в любом случае настроение от такой встречи только улучшилось. А когда Фадей Александрович налил всем по рюмке и сказал: «С приездом, дорогой!» – то на душе у него окончательно просветлело, растаяла насторожённость, и само собой подумалось: «А неплохой мужик, этот Никушин!»
Когда выпили, Фадей спросил:
– В каких войсках, Володь, служил?
– В войсках дяди Васи... Разве не видно?!
Никушин вопросительно посмотрел, а Владимир пояснил, указав на висевшую шинель с голубыми погонами:
– В воздушно-десантных... ВДВ шутливо переводятся как «Войска Дяди Васи» – по имени генерала Маргелова ‒ главного десантника.
– Ну, тогда ты, малый, орёл! За это надо ещё выпить! – предложил заулыбавшийся Никушин.
Когда же выпили, он, даже не закусывая, спросил:
– С работой определился?
– В Москву поеду, на водителя троллейбуса выучусь. Уж с пацанами договорился.
После Володькиных настырных слов разговор сразу потускнел. Надёжка сидела, поджав губы, а Никушин начал катать хлебный мякиш, потом спросил:
– Может, парень, что не нравится – так скажи, чтобы не держать на сердце. Мы ведь к тебе с открытым сердцем, не обессудь, если что не так... Или, может, обида есть, что мы с матерью сошлись, тогда другое дело! – упрямо и с вызовом сказал Никушин и испытующе посмотрел на Владимира, желая сейчас же услышать от него откровенное признание.
– Чего же обижаться! Вы люди взрослые, и я доволен, что у вас всё хорошо... Так даже спокойнее.
Владимир не лукавил. Он действительно был рад замужеству матери, был рад, что теперь она не одна. Теперь, может, поменьше будет горбатиться, как горбатилась всю жизнь. А что до него, то он ещё до армии мечтал попасть в Москву, ещё когда школьником ездил в гости к тёте Любе. С каким удовольствием ходил тогда в Кремль, Третьяковскую галерею, ездил на Ленинские горы. Да и просто гулять было приятно по московским улицам. Москва поражала станциями метро, движением, людьми, необыкновенно вкусными пончиками с повидлом... И вообще хорошо было в столице, где он на удивление легко ориентировался, мог часами гулять и не уставать. Он ещё до армии изучил центр, поэтому приблизительно знал, где находится Малая Пироговская улица и 5-й троллейбусный парк, потому что когда-то ездил на экскурсию в Новодевичий монастырь и запомнил Большую Пироговскую улицу. А где Большая, там и Малая должна рядом быть.
Из-за стола всё-таки вышли молчаливые, словно и не было первоначальных весёлых возгласов и разговоров. Надёжка начала собирать посуду, Никушин закурил, а Владимир собрался к Вере.
– Мам, не обидишься, если к Виноградовым схожу?
– Чего же обижать-то? Наоборот рада буду... У них такое недавно творилось... Я же тебе сообщала о пожаре!
– Весь дом сгорел, что ли?
– Весь не весь, а крыши, двора, сарая и веранды как не бывало... Еле-еле успели до холодов отстроиться. Сходи, им приятно будет!
Всегда, всю жизнь Владимир любил бывать у тёти Веры. Что-то необъяснимо приветливое, доброе присутствовало в доме Виноградовых, хотя он и видел разницу в отношении к нему. Если тётушка последнее отдаст, то от Алексея Семеновича не особенно дождёшься благорасположения: характером тяжёл, а главное, говорить с ним трудно. Все глаза проглядишь, догадываясь, о чём он хочет сказать. Его надоедливая присказка «...Д-дать», как обруч стягивала разговор, как типун на языке мешала каждому слову. Правда, к этому все привыкли и не обращали внимания, но всё равно его тугословие мешало разговору. Может поэтому, Владимир разговорился с их зятем. Виктор хотя и отслужил давно, но теперь, увидев военную форму, увлёкся воспоминаниями, прямо-таки сиял, вспоминая службу.
– Это я сейчас пастухом в совхозе ползаю, а в армии-то артиллеристом гарцевал. Бывало, как бабахнем на учении – в ушах звенит! – радостно говорил он, выпив стаканчик.
Раскрасневшийся, кучерявый Виктор долго и подробно рассказывал о своей пушке, о вездеходах... Иногда его перебивал Алексей Семёнович, пытаясь рассказывать о собственной военной службе. А в какой-то момент примчались с пруда, где играли в хоккей, тёткины внучата. Но они долго не пробыли: посмотрели на Владимира, изучили его форму и, схватив по куску белого хлеба, вновь умчались на пруд. От всей этой суеты Владимир так и не поговорил с тёткой по-настоящему и, уходя от Виноградовых, подумал: «Как-нибудь ещё приду, когда все будут на работе, а ребята в школе. Вот тогда уж наговорюсь!»
Но к тёте Владимир так и не попал, потому что через неделю, выправив паспорт и снявшись с учёта в военкомате, собрался в Москву, намереваясь остановиться на первое время у другой тёти – Любы.
В Пронск он уходил утром, подгадывая попасть на одиннадцатичасовой автобус до Рязани. Провожали его Надёжка с Фадеем. Они уж вышли за огороды, когда услышали и увидели спещащую садом Веру.
– Стойте, остановитесь, – еле переводя дух, кричала она, а когда догнала, то начала стыдить Володьку: – Ты что же не сказал-то ничего! Спасибо, ребята сообщили, а то так бы и уехал!
Она достала из сумки ломоть ветчины, завёрнутый в тряпицу, и приказала:
– Как приедешь на место, Любе передай!
Владимир запротивился, но Вера осердилась и даже ногой притопнула:
– Слушать тебя, бесстыдника, не хочу! Что говорят, то и делай!
Когда он, не смея более возражать, убрал ветчину в чемодан, она сунула ему в руку свёрнутые в комочек деньги и шепнула, словно Надёжка с Фадеем могли осудить:
– Здесь шестьдесят рублей – пригодятся на первый случай. – И добавила с сожалением, словно для самой себя: – Надо бы побольше дать, да пожар всё подлизал.
Владимир поцеловал тётку, мать, обнялся с отчимом и, подхватив чемодан, зашагал вдоль огородов по заснеженной тропинке, белой лентой стелившейся среди седого, закуржавевшего полынника. Пока шёл, несколько раз оглядывался, а они махали ему и махали. Он тоже махал в ответ, пока перестал различать их на фоне вётел. Когда же поднялся на бугор к берёзовой лесопосадке, закурчавившейся в последние годы напротив расставанных вётел, то махнул на всякий случай ещё раз. Владимир даже остановился, чтобы сверху получше рассмотреть село. Он будто запоминал его, и вдруг подумал, что не успел повидаться с дружками, не встретился со своей школьной любовью, которая, говорят, вышла замуж... Да и не хотелось особенно ни перед кем выставляться в старой одежонке, из которой за три года заметно вырос. На эту-то, хорошо, успел заработать перед десятым классом и съездить в Москву за покупками... Сам всё покупал. Когда приехал из магазина, тётя Люба попросила одеться, и, когда он надел тёмно-зелёный костюм, в тон ему пальто, новые полуботинки, то она ему одела шляпу Николая и сама же расплакалась слезами радости: «Вовка, Вовка – мать тебя не узнает! Настоящим женихом стал!»
Предавшись неожиданным и волнительным воспоминаниям, он, наверное, долго бы простоял на ветру, но пришедшая решительность заставила переломить себя, отдалиться от всего, что когда-то было, чего не сумел или не успел исполнить, потому что впереди ждала новая жизнь, манившая в последнее время всё сильнее и сильнее.
Продолжение здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Главы из первой книги романа "Провинция слёз" читайте здесь
Главы из второй книги романа "Провинция слёз" читайте здесь
Рецензии на роман «Провинция слёз» читайте здесь и здесь Интервью с автором здесь