Продолжение воспоминаний князя Александра Александровича Шаховского
При въезде на погорелище царской столицы, мы увидели подле Каретного ряда, старуху, выходившую из новых развалин; она, взглянув на нас, вскрикнула: - А! Русские! - и в исступлении радости, перекрестясь, поклонилась нам в землю.
Это полоумное изъявление сильного радушия заставило нас улыбнуться, хотя слезы сверкали на глазах наших, увидев с Тверского вала через пепелище, уставленное печными трубами и немногими остовами каменных домов и церквей, даже Калужские ворота! Но по Тверской улице уцелело несколько палат, и мы нашли в комнатах одного купца, нашего начальника.
Граф Бенкендорф (Александр Христофорович) и я тотчас принялись за дело. Он поехал к Воспитательному Дому, где нужна была скорая помощь оставленным в нем без пищи воспитанникам и русским раненым офицерам; а я в Китай-город и Кремль, где еще продолжались пожары зажженных неприятелем зданий.
С небольшим конвоем казаков и двумя вестовыми Изюмского полка, я подъехал к Иверским воротам и вошел в них мимо опустелой часовни. В самых воротах я почти споткнулся на тело, судя по мундиру, испанца, убитого, по словам полицейского чиновника, его драгунами. За воротами, зажженная от близкого взрыва стены или неприятелем казенная палата еще горела (место нынешнего Исторического музея).
Торопясь войти в Кремль и найдя Спасские ворота заваленными изнутри замка, а Никольские загроможденными от взрыва ближней стены, я принужден был вкарабкаться с помощью двух гусар, по грудам развалин, и закричал на казаков, остановленных мыслью, что может быть еще могут вспыхнуть взрывы, из которых последний они не очень давно слышали; но увидев меня сходящего в Кремль, они бросились и мигом очутились, уже прежде меня, пред догоравшим дворцом и Грановитой Палатой.
При сходе моем в Кремль уже совсем смерклось, и древнее здание, где я праздновал при священном венчании двух императоров наших, как потухающая свеча, еще ярко вспыхивало и, освещая мрачную окрестность, показало мне чудесное спасение храмов Божьих, вкруг которых и даже прикосновенное к ним строение сгорело или догорало.
Огромная пристройка к Ивану Великому, оторванная взрывом, обрушилась подле него и на его подножии; а он, стоя также величественно, будто насмехался над бесплодной яростью варварства XIX века.
Занявшись распоряжением к прерыванию, сколько можно было, пожара, я просил явившегося ко мне, Бог знает, откуда и как, инженерного офицера, осмотреть, нет ли еще где огнепроводов, не задавленных взрывами; поставил часовых к главным соборам, послал привести караул, и в хлопотах не заметил тогда, что крест с Ивана Великого был снят, также как и деревянный московский герб с крыши Сената, как трофеи на взятие Москвы; но хвала Всевышнему, ни одна из добыч кремлевских не перенеслась за пределы России.
Возвратясь из Кремля в квартиру генерала Иловайского (Алексей Васильевич), я уже нашел в ней графа Бенкендорфа, успевшего осмотреть весь квартал Воспитательного Дома, привести в устройство госпиталь, найти пищу три дня голодавшим воспитанникам и не только нашим, но и неприятельским раненным, заставить тотчас убрать тела их товарищей, валявшиеся по коридорам и лестницам; отрядить своих офицеров с явившимися уже в мундирах московскими полицейскими для осмотра и вспоможения, в других больницах для запечатывания разных зданий, сохраненных стоявшими в них, и для учреждения караулов на заставах, из полков расположенных по бывшим некогда городским валам.
Москва, освещенная тогда вокруг бивуачными огнями, представляла чудное, несообразное ни с чем зрелище. Мертвую тишину ее прерывали охриплый крик часовых, ржание лошадей и топот разъездов, никак не напоминавших той столичной суеты и жизни, которые еще недавно в ней повсеместно слышались.
Я, как начальник пешего казачьего полка, написал с общего совета, как член Русской Академии, рапорт к Государю (Александр Павлович); а как восторженный милосердием Божьим поэт и учредитель зрелищ сделал распоряжение торжественного благодарения Господу браней, долженствовавшего произвести сильное действие в душах всех оставшихся, вступивших и уже собиравшихся в Москву.
Изнуренные самым деятельным днем, мы с графом Бенкендорфом бросились в заднем покое на покрытое коврами сено, оставив старшего генерала в гостиной комнате у освещенного догаром пожара и бивуаками окна. Надежда наша заснуть непробудным сном была разрушена неожиданными вопросами начальника сторожевых казаков.
Отделенный от нас только деревянной стеной, генерал Иловайский громко спросил сперва меня, "как я думаю, не возвратятся ли опять французы в Москву". Я ему отвечал отрицательно. Потом он повторил тот же вопрос, только в других словах, моему засыпавшему соседу; тот отвечал почти также, как и я.
Немного погодя возобновились подобные же расспросы, по прежней очереди; но, видя, что односложные ответы наши не удовлетворяют вопросителя, мы наконец решились не слышать и не отвечать и, закутав головы, заснули до возвращения разосланных по разным местам для осмотра и приведение в действо нужных распоряжений.
Тогда, вскочив полуодетые и накинув поскорее мундиры, мы пустились по вчерашнему каждый в свою сторону. Подъехав к Лобному месту, я удивился, увидев на нем казака, стоявшего с пикой подле плачущей и довольно порядочно одетой, хотя и босой, девушки (французы обоего пола, нуждаясь в обуви, разули всех оставшихся в Москве).
Я спросил, "что это значит?", и узнал от плачущей девушки, что она дочь немца-профессора, который, не говоря чисто по-русски, не смел выйти из Москвы, чтоб его не приняли, как и случалось довольно часто, за неприятельского шпиона, и пришла просить хлеба для больного отца у Русских; какой-то начальник тотчас дал ей папушник, но, услышав топот наших лошадей, побежал в Кремль и приказал своему казаку ее не пускать.
Я догадался, что это должна быть любезность татарина Ельмурзина, командовавшего Кремлевскими караулами, велел отпустить девушку, обещав прислать все нужное ее семейству, пошел в очищенные Спасские ворота, но увидев на них незамеченный мною ввечеру образ в позолоченной ризе с висящей перед ним серебряной лампадой в совершенной целости, не вдруг поверил глазам моим, и от какой-то безотчетной радости у меня сорвалось с языка приказание, не знаю кому, "чтоб тотчас затеплили лампаду".
По выходе моем из Кремля, я увидел, что сказанное мною "наобум" было кем-то в точности исполнено, и лампада по-прежнему теплилась; но как я уже замечал, что во время сильного напряжения русского толка, сметливости и досужества, всё как будто само собою делалось, а собравшимся после меня на площади народом был распущен слух, будто лампада Спасских ворот не угасла во все пребывание неприятеля в Москве, и "что он пораженный этим чудом не смел дотронуться до иконы".
Хотя мне и очень известно, что лампада угасла; а все-таки не знаю, каким образом икона и прочие найденные мною в Кремле священные предметы уцелели от самого безбожного грабительства.
Благоговейное сознание в невежестве моем перед Всевышним проявлением пред Спасскими воротами еще сильнее повторилось, когда я нашел на Никольских уцелевший образ под стеклом и висящую пред ним на тонкой цепочке лампадку, хотя большое пространство стены и самых ворот, почти вплоть до образа, было взорвано.
Но возвратимся в Кремль. В нем первый встретил меня любезник Ельмурзин, и на вопрос, "зачем он отдал под караул профессорскую дочь?", он отвечал: "Я из жалости хотел напоить ее сбитнем"! Посоветовав ему не быть впредь таким жалостливым, я поручил вошедшим за мною монаху и священнику, не помню какого полка, осмотрев главные соборы, привести сколько можно в порядок, что в них еще сохранилось священного и, запретив часовым впускать народ в церкви, пошел осмотреть следствия взрыва и пожара, которые, истребив все жилища людей, не коснулся храмов Божиих, хотя старая церковь Спаса на Бору была замётана опламененными выбросками горевшего над ней здания, а внешние двери Благовещенского собора зауглились.
Словом, все посвящённое Богу не истребилось ничем, кроме прямого святотатства рук человеческих; но и они, кажется, отшиблись нетленными мощами св. митрополита Ионы. По входе моем в Успенский собор, я нашел в нем посланного моего монаха (патриаршего ризничего). Он покрывал пеленою тело святителя и, указав на его обитую серебром раку, с которой только было взодрано четверть аршина верхней личинки, на большой подсвечник и саблю, лежавшие на земле, сказал:
- Вы видите, что всё это цело, когда в соборе не осталось не только лоскутка серебра, но и латуни; я нашел святые мощи выброшенными на помост, они также невредимы, как в день успения чудотворца, кроме вражеского разруба святительской выи, кажется, этой саблей. Без сомнения чудотворец поразил ужасом безбожников и они не дерзнули ни к чему прикоснуться.
Я точно видел всё мне сказанное: открытое лицо и руки святого были совершенно целы, и я с благоговением к ним приложился. В продолжение войны, расспрашивая многих пленных офицеров и солдат наполеоновой гвардии, я не мог, однако ж, ничего узнать о причине сего единственного во всех соборах уцеления: все прочее было ограблено и разрушено.
Рака св. митрополита Филиппа не существовала, и мы, собрав обнаженные от одежды и самого тела останки его, положили на голый престол предела. Гробница над бывшими еще под спудом мощами митрополита Петра была совершенно ободрана, крыша сорвана, могила раскопана. Я не имел ни досуга, ни дерзновения спуститься вниз, но после узнал, что с того времени мощи открылись, согласно предсказаниям, слышанным задолго до нашествия Наполеона, от митрополита Платона, что мощи святителя Петра должны открыться только тогда, когда враги возьмут Москву.
В Успенском собор от самого купола, кроме принадлежащего к раке св. Ионы, не осталось ни лоскута металла, ни ткани. Дощатые надгробия могил Московских архипастырей были обнажены; но одно только из них изрублено, и именно патриарха Гермогена, и это заставляет меня думать, что в Успенском храме помещались наполеоновы гвардейские уланы и что то же буйство, которое подняло руку убийц на служителя Божьего, благословлявшего восстание Русской земли на ее губителей, через двести лет, посрамилось храброванием над утлыми досками, прикрывающими его могилу.
Каждый шаг наполеоновых европейцев в России был ознаменован грабительством и святотатством; однако должно сказать, что в Кремле, кроме сплошного ободрания церквей, я могу только представить одно явно умышленное богохульство: в алтарь Казанского собора втащена была мертвая лошадь и положена на место выброшенного престола.
Правда, что в Архангельском соборе грязнилось вытекшее из разбитых бочек вино (в Архангельском соборе и именно в алтаре его, г-жа Обер-Шальме, бывшая долгое время поставщица французских мод для московского барства, снабжавшая наших щеголей и щеголих всякими заморскими товарами из огромного магазина своего в Глинищевском переулке в правление графа Гудовича игравшая большую роль в Москве и сделавшаяся по вступлении Наполеона в Москву приближенным к нему лицом, придумала устроить кухню для великого императора (прим. П. Бартенева)), была набросана рухлядь, выкинутая из дворцов и Оружейной Палаты, между прочим две обнаженные чучелы, представлявшие старинных латников, а большая часть прочих соборов, монастырей и церквей были превращены в гвардейские казармы, ибо кроме гвардии никто не был впускаем при Наполеоне в Кремль.
В Чудове монастыре не оставалось раки св. Алексия: она была вынесена, также как и мощи св. царевича Димитрия, и я нашел в гробнице его только одну хлопчатую бумагу.
По очищении церквей Божьих от хлама, я запечатал их моей печатью до возвращения духовенства и, выйдя из Кремля, был удивлен уже не небесным, а земным промыслом: наваленных в Кремлевском рву и валявшихся по улицам человеческих тел и конской падали не стало.
Подмосковные крестьяне, конечно самые досужие и сметливые, но зато и самые развратные и корыстолюбивые во всей России, уверясь в выходе неприятеля из Москвы и полагаясь на суматоху нашего вступления, приехали на возах, чтобы захватить недограбленное.
Но граф Бенкендорф расчёл иначе: он приказал взвалить на их возы тела и падаль и вывезти за город, на удобные для похорон или истребления места, чем избавил Москву от заразы, жителей ее от крестьянского грабежа, а крестьян от греха.
Другие публикации:
- Я выждал время, чтобы памятником сохранить имя героя Русской армии (могила полковника Егора Ивановича Бедряги в Касселе)
- Сомнительно, чтоб военная команда поставила к воротам часовых для отобрания шапок (Из бумаг протоиерея московского архангельского собора Петра Алексеевича Алексеева)
- Жизнь должна быть богата ощущениями и великими воспоминаниями (Из переписки князя П. А. Вяземского и А. И. Тургенева)