Из переписки князя П. А. Вяземского и А. И. Тургенева
Князь Вяземский - А. И. Тургеневу (первая половина апреля 1813 г., Москва)
Христос Воскрес, любезнейший Александр Иванович! Я не знал, чем начать моё письмо и решился воспользоваться сей известною... Скажи, ради Бога, что делаешь ты, где Батюшков (Константин Николаевич), живы ли вы, здоровы ли вы, знаете ли, что и я жив, и если знаете, то зачем поступаете со мной, как с мертвым? Иной говорит, что ты болезнуешь животом, и что Батюшков отправился на брань, только не с Хвостовым (Дмитрий Иванович); другой говорит, что вы оба сидите на месте и живете припеваючи.
Я таскаюсь из Остафьева в Москву, а из Москвы в Остафьево. Дел бездна, скуки пропасть. Здесь пусто, здесь грустно, здесь мрачно. В течение сентября думаю ехать к вам и уже заранее бьет меня лихорадка. Ожидаю Жуковского (Василий Андреевич), только не Дудина (?), и стану его звать с собою.
Ему теперь дует попутный ветер, и непременно нам, то есть, его друзьям, надобно его заставить воспользоваться хорошей погодой. Полно ему дремать в Белёве. Он мне пишет о получении ордена святые Анны.
"Я спал, а у меня Фортуна в головах!" Хорошо, что так, но сном немного сделаешь или, по крайней мере, немногие успеют сном. Иные московские умники утверждают, что светлейший (здесь Кутузов) только и делал, что спал в армии. Дай Бог всем, и тут же и этим умникам, сна, подобного сну Кутузова от Тарутина до Дрездена. Но я отошел в сторону; придем опять на прямую дорогу и поговорим о нашем друге.
Жуковского надобно освежить: он теперь вянет, и я, ей Богу, боюсь, чтобы он вовсе не увял. Характер его, обстоятельства, ход жизни его - все, мало-помалу, его томит. Нельзя долго жить в мечтательном мире и не надобно забывать, что мы, хотя и одарены бессмертной душой, но все-таки немного причастны скотству, а, может быть, и очень.
Жуковский же пренебрегает вовсе скотством: это гибельно. Свинью можно держать в опрятном хлеве; но, чтобы она была и здорова, и дородна, надобно ей позволять валяться иногда в грязи и питаться навозом. И человек, который, по излишнему почтению к сему, конечно, весьма почтенному животному, стал бы держать его во благоуханной оранжерее, кормить ананасами и померанцами, купать в розовой воде и класть спать на ложе, усыпанном жасминами, скоро бы уморил почтенного своего кумира.
Ты смеешься, Тургенев, и говоришь: "Он, верно, пишет во сне или диктует ему Шаликов (Петр Иванович)". Пожалуй, смейся, но, право, вздор мой не без истины.
Нет ли у тебя пародии "Певца", сделанной Батюшковым? Мне очень хочется ее прочесть. Не можешь ли мне ее прислать? Кстати о "Певце (здесь "Певец во стане русских воинов")". Кому поручил Жуковский продажу вновь напечатанного "Певца"?
Ты видишь, я все подбираюсь к своему скотству. Теперь, кстати, о скотстве. Знаешь ли ты, что Шаликов женился, и на немке, которая курит трубку, пьет полпиво, и которая с большим трудом, и то только на вторую неделю, могла… его сиятельство.
Иван Иванович (Дмитриев), видя его, спросил: - Помилуйте, отчего вы это стали еще пуще прежнего кобениться? Читал ли ты его книгу о французах? Признаться, хороша и Булгаков (Александр Яковлевич) хорош и "Сын Отечества". Скажи мне, ради Бога, кто написал статью о Делиле против Каченовского (Михаил Трофимович) и сказал сии бессмертные и бесподобные слова: "Конечно, бранить французов похвально!"
Мне бы хотелось расцеловать этого человека (здесь А. Ф. Воейков). Сделай милость, не забудь сказать. Я не понимаю, как давно не сделали его главнокомандующим всех армий. Не доказывают ли эти четыре слова его патриотизм, его гений? Спроси у меня, что я желал бы написать: "Илиаду" ли Гомерову или это изречение, и я воскликнул бы: "Изречение, изречение!"
Дай мне на выбор разбить в пух и прах французов и посадить на пику Наполеона или быть творцом сих четырех слов, и я согласился бы на последнее.
Но я тебя замучил. Извини и прости. Напиши мне несколько слов: в доме Кологривова на Грузинах; а не то я подумаю и всем объявлю, что ты критикуешь вышеупомянутое изречение, а в Москве оно твердится вместе с бессмертными словами: "У меня болел глаз, теперь смотрю в оба"! (выражение Ф. В. Ростопчина)
А. И. Тургенев - князю П. А. Вяземскому (октябрь 1813, Петербург)
Неужели, милый друг Вяземский, не получал ты моего последнего отношения на твою грамоту? Последняя порадовала меня и победила непобедимую или редко побеждаемую лень мою. Приезжай сюда, любезный друг, перестань киснуть в Остафьеве, deviens utile au monde (стань полезным миру).
Это слово эгоистично; я искренно и тебе, и Жуковскому желаю уединения и охоты к трудам мирным. Сию минуту получил я его послание ко мне, в ответ на мое письмо к нему. Превосходно! Боюсь напечатать его, ибо из его стихов узнают тайну души моей, которая от Жуковского не была скрыта. Тебе доставлю копию. Жуковский est aussi dans le vague (расплывчат).
Он сбирается говорить со мной и советоваться; сбирается и ничего не делает, кроме прекрасных стихов. Надобно решить его нерешимость. Услышит ли он, наконец, голос дружбы, призывающей его к берегам Невы? Решите меня; иначе я, проводив братьев к блистательному их назначению, скажу вам всем: поминайте, как звали вашего друга; наскучил я жизнью без жизни, друзьями без дружбы, поэтами без поэзии, грамотеями безграмотными и делами бездельными.
Брат мой Николай, по высочайшему повелению, отправляется завтра в главную квартиру, к министру барону Штейну (Генрих Фридрих), уполномоченному от двух императоров и Прусского короля (Фридрих Вильгельм III, отец императрицы Александры Федоровны) для организации Германии уже завоеванной и той, которая имеет быть завоевана.
Брат остается и при всех его здешних местах. Барон Штейн est l'homme de I'Europe entidre. C'est lui qui a beaucoup contribue a decider de son sort, et c'est lui qui est appele a donner a 1'Allemagne une constitution solide et durable (он - человек всей Европы. Именно он внес большой вклад в решение ее судьбы, и именно он призван придать 1-й Германии прочную и прочную конституцию).
Наполеон в "свое" время, которое, кажется становится "нашим", объявил его вне покровительства закона; но он не тужил об этом. Я часто удивлялся ему и видел в нем орудие Провидения.
Брат Сергей (Сергей Тургенев лишился рассудка и умер 2-го июня 1827 г. в Париже, на руках брата Александра и Жуковского) идет в военную службу и, вероятно, будет адъютантом графа Воронцова (Михаила Семеновича). Я желал устроить судьбу их согласно с их склонностями. Теперь начинаю дышать свободнее. Они меня выручат.
Если увидишь почтенного Николая Михайловича (Карамзина), то уверь его в моей дружбе к нему и привязанности. Пиши ко мне больше и будь Витгенштейном моей лености. Тургенев.
Князь П. А. Вяземский - А. И. Тургеневу (29-го октября 1813, Остафьево)
Лобызаю щедрую десницу и забываю роптания. Но только, мой милый, ты мне говоришь о каком-то прежнем письме:
А я того письма не получал,
Тургенев мой ленивый,
И этому дивлюсь! Тебе ж оно не диво,
И сам себе ты мыслишь молчаливо:
"Да как и получать, когда я не писал!"
Признайся: ключ загадки я сыскал?
За одним разом отделаюсь от стихов: у вас какой-то Грузинцев (Александр Николаевич), который пишет стихи, как наш князь из грузинцев (здесь Петр Иванович Шаликов), издал поэму: "Спасенную Россию". У нас (здесь сам П. А. Вяземский), кто-то большой не охотник ни до Грузинцева, ни до грузинцев, сказал со вздохом:
Кутузова рукой победной
От дерзких пришлецов Россия спасена,
Но от дурных стихов твоей поэмы бедной,
Ах, не спаслась она!
Теперь примемся за дело. Благодарю тебя, мой милый Тургенев, за твое письмо и за твой зов в Петербург, - будь уверен, ты - частица, и частица немалая, магнита, привлекающего меня к берегам Невы. Зараз отделаюсь от всех своих дел и прилечу к вам, как летают с женою и малюткою (сын Андрей Петрович) и дюжиною de valets insolants.
Желал бы очень, хотя и на плечах, притащить и белёвского нашего Тиртея и Горация-Эпиктета (здесь: Жуковский); но, кажется, он на все наши приглашения нам поет:
Прочь от вас Катон, Сенека
И угрюмый Эпиктет!
С нетерпением ожидаю его стихов к тебе, о которых он мне ни слова не говорит, хотя мы с ним ведем самую частую переписку. Я намерен, если не удастся мне выманить его из берлоги, съездить к нему перед поездкой своею в Петербург, как набожные люди ходят поклониться мощам святого, или как в Москве старухи ездят ко всем скорбящим перед отъездом своим из города.
Ты шутишь надо мною, когда говоришь, что ты мне желаешь уединения и охоты к трудам мирным. Жуковскому - так, но мне к какой стати? Мне ленивейшему, мне пустейшему и неспособнейшему из смертных! Перекрестись, Тургенев: ты верно хотел о Шаликове говорить.
Я давно уже знаю и давно говорю, что я ноль: с другими числами могу что-нибудь значить, один - ничего. Жалей обо мне или нет, но верь мне, потому что я говорю правду. Радуюсь твоей радости и желаю твоим братьям успехов и счастья: L'esprit veut des succes, l'ame veut le bonlieur! (Разум хочет успеха, душа хочет добра) и, кажется, ум скорее может быть удовлетворен.
Госпожа душа, как и все госпожи, прихотлива, своенравна и ненасытна с ног до головы и со всех сторон. Она, как госпожа, "comme qui dirait Шаликов", всегда плачется и говорит: Два счастья вдруг нейдут, а одного так мало!
Господин ум, как и все господа нашей брани, всему рад и поет:
Меда сладкого не надо,
Лишь бы в поле, да стрелять.
Но кончить пора "трактат о душе", которым я тебя душу, и "трактат об уме", по которому ты можешь подозревать, что я без ума, и я тогда с Магометом скажу: Mon empire est detruit, si L'homme est reconnu (Моя империя разрушена, мой дом восстановлен)!
Я только тем и беру, что не даю никогда себя хорошенько разобрать. Зачем ты мне ничего не говоришь о Батюшкове: я крайне беспокоюсь о нём, и новая победа придает мне страху. Признаюсь тебе, хотя донес бы ты на меня и "Сыну Отечества", я десяти побед не возьму за Батюшкова. Que diable allait-il faire dans cette galere (Какого черта он собирался делать на этой галере)? И особливо же в то время как все уже кончается, но, однако же, все еще, по несчастью, довольно вовремя, чтобы воротиться без головы.
Я одним дуракам велел бы ходить на войну: им терять нечего. Например, Невзоров убитый, что потерял бы, кроме брюха и гузна, Хвостов убитый - кроме подогнутых колен, Шаликов - кроме грузинского носа и так далее.
Пишет ли к тебе швед Блудов (Дмитрий Николаевич), который, говорят, скучает, как немец. Поклонись ему от меня: я его душевно люблю и душевно желаю, чтобы он скорее воротился в Петербург. Зачем нашей братии скитаться, как жидам? И отчего дуракам можно быть вместе? Посмотри на членов "Беседы": как лошади, всегда все в одной конюшне и если оставят конюшню, так цугом или четверней заложены вместе.
По чести, мне завидно на них глядя, и я, как осел, завидую этим лошадям. Когда заживем и мы по-братски: и душа в душу, и рука в руку? Я вздыхаю и тоскую по будущему. Увижу ли я его и увижу ли как желаю? А то иное будущее и настоящего хуже. Дело не в том, чтобы зажить иначе, но чтобы зажить радостнее.
Николай Михайлович (Карамзин) благодарит тебя за твое о нем воспоминание: он у меня в Остафьеве с самого приезда из Нижнего, но на днях переезжает в город, и мы с женою остаемся одни. Прости, мой милый Тургенев!
Живи здоров, не знай забот, ни скуки
И веселись, и розы рви одни,
И не бери вовек Хвостова в руки,
Но иногда бери перо ко мне.
Ветер дует, плюет, сует; но я не Шишков и этому не радуюсь, а зябну. Жену мою (княгиня Вера Федоровна) очень обижает твое выражение: "киснуть в Остафьеве, - она говорит, что при ней киснуть нельзя". И впрямь: лед сохраняет свежесть, а ты знаешь отношения Гименея ко льду. Я тебя выручил, мой милый, благодари меня: теперь она на меня сердится.
Князь П. А. Вяземский - А. И. Тургеневу (апрель-май 1814, Москва)
Дни чудес невероятных! Мы в Париже. Бурбоны восходят на трон, а я, о чудо из чудес, получаю письмо от Тургенева и письмо на четырех страницах. Теперь стану ожидать с нетерпением взятия Царьграда: надеюсь, и тогда получить еще одно письмо от тебя.
Падаю на колени перед чудесами небесного и земного царя царей. От чудес первого получено мною твое письмо, от чудес второго скорбная Москва отомщена и, сотрясая с главы пепел, облекается в торжественную и радостную одежду.
Слава тебе, Пророку! Ты мне в двенадцатом году писал, что пожар Москвы нам осветит путь к Парижу, и Остолопов, прочтя у меня cиe выражение, сказал в стихах к князю Смоленскому: Нам зарево Москвы осветит путь к Парижу!
И я, признаюсь, смеялся вам тогда и думал себе: как бы не так! Но теперь преклоняю повинную голову и отныне всему верить стану. Шутки в сторону, дела великие и единственные. Наполеоны бывали, Александра другого нет в веках.
Роль его прекрасная и беспримерная. Цель его побед - завоевание свободы и счастья царей и царств: история нам ничего прекраснее, славнее и бескорыстнее не представляет. Я отдал бы десять лет и более своей жизни, отдал бы половину и более достояния моего, чтобы быть 19-го марта в Париже.
Больно, очень больно быть праздным зрителем таких происшествий. Ничто меня не утешит: жизнь не днями должна быть богата, но сильными ощущениями и великими воспоминаниями. От сего времени жизнь наша будет цепью вялых и холодных дней. Счастливы те, которые жили теперь!
Что наш Батюшков? Если он жив и здоров, то должен быть в Париже и может быть контропошит, из уважения к Парни (Эварист), беззубую его "Элеонору", которая, как и мы, находит, что переводчик не хуже подлинника. Напиши мне о нем, если что-нибудь узнаешь.
Мы здесь, мы, то есть, некоторые, хотим дать праздник, чтобы торжествовать великую месть. Как прежний житель Москвы, не хочешь ли быть сочленом нашим? Скажи, что за тебя подписать, и я с радостью буду видеть твое имя вместе с нашими. Если еще найдутся верные и честные братья, то милости просим; только, ради Бога, не надутых вельмож; нам не деньги нужны, а любезные товарищи.
Прошу об одном: не разглашай слишком нашего прожекта, потому что он еще только зародыш. Ура! Ура! Vive Alexandre! Vive се roi des rois! Как ни говори, а французы мастера хвалить: выбрали нарочно голос песни, сочиненной в честь любимейшего царя.
Обнимаю тебя и целую. Дашкову (Дмитрий Васильевич) дружеский поклон. Странное дело, меня никогда все мои приятели вместе не балуют: есть от тебя письмо, зато от Дашкова нет ни строки, Бог знает как давно.
Приписка Василия Львовича Пушкина
"Какая радость, любезнейший Александр Иванович! Какая слава для России! Никакие слова не могут изобразить то, что я чувствую в сердце моем. Велик Бог! Велик государь наш, избавитель и восстановитель царств!
Москва красуется бедствиями своими, и на нее должны обращаться взоры всей Европы. Поздравляю вас и обнимаю от всего моего сердца. Поздравляю и любезного друга Дашкова, а не пишу к нему: он никогда не отвечает на письма мои. Ура! Виват Александр и русские! Преданный ваш слуга Василий Пушкин".
Князь П. А. Вяземский - А. И. Тургеневу (конец мая 1814, Москва)
Посылаю тебе, мой милый Тургенев, письмо Василия Львовича, которое прошу покорно немедленно отдать для напечатания редактору газеты "Conservateur". Жаль, что ты не был на нашем празднике: умный и богатый праздник! Последнее бывает часто, но первое очень редко. Скоро выйдет в свет полное описание сего праздника, и ты из первых его будешь иметь.
(В 45-м номере "Conservateur'а" за 1814 г. и было напечатано письмо В. Л. Пушкина, содержащее в себе краткое описание праздника, устроенного московским дворянством в честь Александра I, по получении известия о взятии Парижа. Из числа восьми учредителей праздника князь Вяземский занимал первое место. Празднество происходило в доме Дмитрия Марковича Полторацкого, за Калужскими воротами).
Жуковский ласкает меня надеждой увидеть его в Москве; не верю надежде, а, однако же, все надеюсь. Николай Михайлович (Карамзин) написал превосходное стихотворение на настоящие происшествия: оно скоро будет напечатано. Он воспользовался слабостью, оставшейся после лихорадки, чтобы написать сильные стихи, богатые и мыслью, и выражением.
У вас в Петербурге и понятия не имеют о таких стихах; но ты, мой милый, будешь уметь и понять, и ценить их, и вот за что, между прочим, обнимаю тебя и люблю тебя. Вяземский.