Глава 26
Информация, которую мне сообщает директор медицинского колледжа, даёт новый повод крепко задуматься. Девичья фамилия Ирины – Жигалова. Полностью – Ирина Константиновна Жигалова. Мать работает на хлебозаводе химиком-технологом, отец развёлся с ней, когда дочери было десять лет. У него с тех пор давно своя семья. И я снова не могу связать концы с концами.
Как мне теперь быть? Есть домашний адрес матери Ирины, так и что? Я не могу поехать к ней и просто так спросить. Да и при чём тут Артур? Слишком далеко уводит меня куда-то эта ниточка. Отец? Так и вовсе ни при чём, раз давно развёлся. Смотрю на свою запись: зовут его Константин Андреевич Жигалов, он работает в прокуратуре… Какая-то далёкая смутная мысль появляется, спешу включить ноутбук, ищу по карточкам пациентов.
Тут меня словно током ударяет. Да так сильно, что подпрыгиваю и стою, глядя то на монитор, то на блокнот. Константин Андреевич… так ведь звали отца того несчастного мальчика, Ромы, который умер у нас в клинике от адренолейкодистрофии! Когда это случилось, мужчина так расстроился, что обвинил нас в его смерти и хотел на меня напасть, но Артур встал на защиту, они даже подрались немного. Помню слова Куприянова, сказанные ему в запале: «Ещё раз поднимешь руку на доктора Печерскую, я тебе челюсть сломаю!»
Помнится, потом ещё приходил Вениамин Денисович Петренко. Сказал, что работает вместе с Константином Андреевичем в прокуратуре области, собирался устроить расследование, но так ничего и не было, к счастью.
Получается, Ирина Маркова – дочь Жигалова от первого брака. И выходит, она устроилась к нам для того, чтобы отомстить за своего сводного брата! Теперь мне всё становится понятно. Её отец, видимо, тоже хотел наказать меня с Куприяновым. Он ведь решил, что это я в ту злополучную ночь сначала ввела мальчику слишком большое количество обезболивающего, а потом бросила его на попечение матери. Она, не в силах выдержать страданий ребёнка, ещё несколько раз использовала инфузомат, надеясь облегчить страдания, а на самом деле лишь усугубила его состояние.
Но Константин Андреевич решил, что это мы с Куприяновым во всём виноваты. Возможно, хотел сам отомстить, только не смог. А Ирина решила действовать гораздо хитрее. Перевелась к нам и долго ждала возможности, удобного случая, чтобы нанести удар. Он представился, когда привезли Руслана Аитова. Узнав, что у него диагностирована шизофрения, медсестра решила действовать. Зашла в ординаторскую (или специально так подстроила, чтобы мне пришлось туда идти за карточкой), затаилась.
Первым пришёл Куприянов, его она и ударила. Это объясняет, почему Ирине удалось подойти к нему так близко. Разве кто-то ожидает, что коллега, с которым работаешь бок о бок несколько месяцев, способен выхватить нож и броситься на тебя? Правда, у Марковой не хватило знаний, чтобы сразу нанести ранения, не совместимые с жизнью. Потому, когда я пришла, Артур был ещё жив. Да и мне она не сумела слишком сильно навредить. Решила, видимо, что сама «дойду» и помчалась обеспечивать себе алиби.
Наверное, за Русланом она проследила, когда тот выскочил из больницы. Ей пришлось идти за ним по городу, ожидая, когда будет удобно подкинуть улику. И снова «повезло»: на шизофреника напали хулиганы. Избили и бросили на морозе. Ирина воспользовалась его состоянием и подбросила нож, а потом вернулась в клинику. Никто даже не заметил, что она уходила. Все были слишком увлечены вечеринкой.
– Если бы не та крошечная видеозапись, я бы не смогла понять, как всё произошло на самом деле, – эти слова произношу час спустя, когда напротив меня сидят следователи Багрицкий и Яровая.
Потом они некоторое время молчат, и капитан, прочистив горло, произносит:
– Ну… это всё домыслы.
– Как?! – таращу на него глаза.
– Очень просто. На видеозаписи лица не видно. Фигура, куртка, сумка… ну, мало ли людей, подходящих по описанию. Участники вечеринки не помнят, уходила она или нет…
– Но вы даже не начали их опрашивать! – возмущаюсь.
– Почему же? – ядовито прищуривается Алла Александровна. – Со всех взяты показания. Ничего необычного никто не заметил. Ну, а запомнить, кто и куда выходил и возвращался… К тому же они употребляли алкоголь, верно?
– Да, совсем немного, чисто символически…
– Вот видите, – пожимает плечами Клим Андреевич. – Могли напутать, а теперь и не вспомнят даже. Вон у вас какой хоровод событий каждый день.
– И что же вы этим хотите сказать? Что Ирина Маркова останется безнаказанной? – спрашиваю, переводя взгляд с одного следователя на другого, и они отводят глаза. – Есть же орудие преступления!
– С отпечатками психически больного человека, к тому же обладающего железным алиби, – замечает Яровая.
– Маркова наверняка использовала перчатки, – поддакивает Багрицкий.
– Но как же мотив?
– Слишком уж… далёкий, – замечает капитан. – Сами посудите: сводный брат, отец давно не живёт с первой семьёй. Да, возможен мотив мести.
– Возможен?! Да он налицо! – восклицаю.
– Вероятно, вы и правы. Только доказать это в суде будет практически невозможно. Вот представьте: что будет на процессе? Ни одной прямой улики, даже косвенных нет. Вернее, одна – та сомнительного качества видеозапись, и только.
– И что же мне делать? – спрашиваю растерянно. – Работать с ней дальше, зная, что она убила моего коллегу, близкого друга и покушалась на меня? Вы в своём уме, господа следователи?! – не выдерживаю.
– Но-но, доктор Печерская! – вспыхивает Алла Александровна, но Клим Андреевич делает успокаивающий жест, и та замолкает, лишь бросая на меня гневные взгляды. Давно эта дама, буквально с первой минуты знакомства на меня зуб точит. Чем только я ей не угодила? Не знаю, да и какое это теперь имеет значение?
– Я буду жаловаться на вас, – говорю первое, что приходит на ум после долгой паузы.
Следователи встают, убирают свои блокноты. Багрицкий пожимает плечами:
– Ваше право.
Они уходят, и мне хочется схватить тряпку, облить её спиртом и протереть всё, к чему эти двое прикасались. Настолько противно становится. Как это так: они ничего не могут сделать! Видите ли, нет улик, нет доказательств! Я чувствую себя настолько уязвлённой, что плакать хочется. Но сдаваться не собираюсь! Звоню Илье Рубанову. Прошу срочно приехать, поскольку в деле о покушении появились новые обстоятельства.
– А разве его ещё не раскрыли? – удивляется он. – Ведь ваша Народная артистка СССР такой мощный стимул дала всему управлению.
– Приезжайте, я вам всё расскажу.
Час спустя капитан сидит в глубокой задумчивости. Потом вздыхает:
– Эллина Родионовна, если формально, что следователи правы. У них ничего на Маркову нет. Адвокат все домыслы разобьёт в пух и прах, дело даже до суда не дойдёт.
– Боже… – вырывается у меня.
– Есть, правда, один вариант…
– Какой?
– Если Маркова сделает явку с повинной.
– Может, каким-то образом вывести на откровенный разговор?
– А она потом скажет, что просто оговорила себя. Нет, простите, но в качестве доказательства суд это не примет, – говорит Рубанов. – Так что остаётся или её искреннее желание покаяться, или…
– Что?
– Вам вариант совершенно не понравится.
– Говорите уже!
– Ловля на живца.
– Сделать всё, чтобы она попыталась довести задуманное до конца?! – спрашиваю полицейского.
– Верно. Это опасно, поэтому вы можете отказаться. Но если согласитесь, я со своими ребятами могу подумать, как всё обустроить.
– Устроить ловушку, проще говоря.
Рубанов кивает.
– Но вы можете не волноваться. Я гарантирую вашу безопасность.
– Подождите, я ещё не согласилась, – замечаю в ответ. – У меня есть время подумать?
Рекомендую для чтения!
– Вы же сами сказали, что работать рядом с таким человеком – само по себе большая опасность, – напомнил капитан о самом начале нашей беседы.
– Да, говорила, – вздыхаю. – Ну… хорошо. Только прежде чем что-то делать…
– Не волнуйтесь. Мы с вами ещё всё детально обсудим. А пока я поручу кое-кому присматривать за Марковой. Сможете помочь в этом?
– Каким образом?
– У меня есть один гражданин, он… скажем так, некто вроде волонтёра.
– Осведомитель, уж говорите прямо.
Капитан улыбается.
– Угадали. Так вот, вы его можете взять в отделение на временную работу? Гражданин пьющий, но пока в завязке. Вот он и присмотрит за Марковой.
– Кем же я его возьму?
– Подсобным рабочим. Он будет счастлив заработать, поскольку перебивается и постоянно в нужде, – говорит полицейский.
– Хорошо. Пусть придёт завтра утром, в 9 часов.
– Договорились.
Расстаюсь с капитаном Рубановым. На душе становится чуточку легче. После этого поднимаюсь к Грозовому. Рассказываю содержание двух предыдущих бесед и прошу не распространяться о своём открытии. Ещё – пропустить завтра гражданина, который придёт ко мне устраиваться разнорабочим. А главное – сделать всё, чтобы каждая видеокамера в моём отделении не просто работала, но исправно записывала происходящее.
Аристарх Всеволодович даёт клятвенное обещание, что сделает всё. Даже предлагает увеличить пост охраны у отделения. Но я отказываю. Это может насторожить Маркову.
– Странно, что она до сих пор не уволилась, – замечает Грозовой.
– Ничего странного, – замечаю. – Она, видимо, решила, что её месть не завершена. Мечтает когда-нибудь доделать начатое.
– Вот же… какая, – Грозовой чернеет, как туча, в полном соответствии с фамилией.
Лишь после этого возвращаюсь к работе.
– 65 лет, боль за грудиной, давление 80, – на каталке в палату ввозят пожилого мужчину. – Подъём сегмента СТ в первых четырёх отведениях и отёк лёгких, – сообщает медсестра.
– Я интубирую, – принимаю решение. – Трубку восемь.
– Кислород 82.
– Качаю мешок, – на помощь пришёл Данила.
– Позвонить ангиологам? – спрашивает медсестра.
– Да, скажите им: у нас свежий инфаркт.
– Тахикардия 130.
– Отсос!
– На гортань надавить? – спрашивает Береговой.
– Да. Я вошла. Качай. Теперь подними давление и вези в кардиологию.
– Давление 75. Ввести противошоковое? – интересуется медсестра.
– Подожди… – плотнее прикладываю стетоскоп к груди пациента. – Я слышу асистолический шум.
– Митральный заброс? – предполагает Данила.
– Нет, здесь явное дрожание. Наверное, дефект перегородки. Дайте проводник номер восемь.
– Будешь ставить центральный катетер?
– Да, и введу баллонный катетер.
– Здесь это не делается. У нас их нет, – говорит Береговой.
– Принесите его из реанимации, – даю указание медсёстрам.
– Элли, не положено… – пытается спорить Данила.
– Мне для диагноза нужна лишь капля крови из правого желудочка. Быстрее!
– Доктор Печерская, нельзя! – возмущается медсестра, поддерживая Берегового.
– Хорошо, я сама.
Не впервой мне нарушать правила. Но с коллегами потом поговорю отдельно.
Вскоре выполняю задуманное.
– Я в правом желудочке. Набери кровь, – говорю Даниле.
– Ярко-красная, – показывает он мне наполненный шприц и сразу уходит в соседнюю палату – позвали.
– Я так и знала! – замечаю громко, чтобы никто не ставил больше под сомнения мои решения. – У него в сердце дыра. Идёт вброс артериальной крови вправо.
– Давление низкое.
Даю рекомендации, в том числе – позвонить, чтобы приняли больного в кардиологии как можно быстрее.
– Что ты творишь, Элли? – тихо спрашивает Данила, вернувшись.
– Вхожу в лёгочную артерию.
– В нашем отделении такое не делают. Ему нужна ангиопластика.
– Он умер бы по пути наверх, – замечаю.
– О чём ты?
– У пациента разрыв перегородки.
– А как быть с инфарктом?
– Поставят шунт, когда закроют дефект.
– Работать надо вместе, Элли, – недовольно ворчит Береговой.
– Тебя вызывали, – пожимаю плечами и улыбаюсь.
Кажется, спасла ещё одну жизнь.
– Эллина Родионовна! Скорее! – Катя Скворцова зовёт в палату, где лежит худеющая фотомодель.
– Я ухожу! – уже в коридоре слышу крик. – Вытащите капельницу!
– Валечка, не надо, – увещевает её Татьяна Сергеевна. Увидев меня, добавляет: – Она ничего не слушает!
– Валентина, - беру её за плечи и усаживаю на койку. – У вас анорексия, вам надо лечь в больницу.
– Психиатр сказал не надо, – отвечает модель.
– Он сказал, что не может положить вас насильно. Но без лечения вы погибнете!
– Выньте эту дрянь! – визжит она, показывая на катетер.
– Хорошо! – отпускаю её и говорю медсестре, чтобы убрала катетер.
– Я не просила вызывать мою мать! – рычит Валентина. – Я взрослая и делаю, что хочу.
– Верно, я прошу прощения, – соглашаюсь. – Я пыталась спасти вас.
– Мне не нужна ваша помощь, – бросает модель.
– Хотите уйти? Пожалуйста… – и тут в меня словно бес вселяется. – Гробь себя! Если тебе наплевать, мне тем более! – бросаю и ухожу.
В кабинете жадными глотками пью воду прямо из графина. Стресс. Отвлекает стук в дверь.
– Открыто, – говорю, стоя к ней спиной.
Кто-то входит. Оборачиваюсь и вижу… Никиту Гранина. Одет с иголочки в новенький модный костюм и сверкающие туфли, гладко выбрит, отличная причёска, благоухает парфюмом, в руке – большой букет алых роз.
– Здравствуй, Элли, – говорит, подходя и вручая цветы.
– Привет, – отвечаю растерянно. – По какому поводу… это?
– Я вернулся!