Из "воспоминаний" Григория Дмитриевича Щербачева
Служа в 1-й батарее гвардейской Конной артиллерии строевым офицером со мной, конечно же, случались и служебные неудачи. Так, например, во время репетиции ординарческой езды, которую производил великий князь Михаил Павлович, у меня выскочил из каски султан и упал к ногам Его Высочества.
Надобно сказать, что каски были даны войскам по желанно императора Николая Павловича, но великому князю они не нравились. Когда он делал репетицию ординарцам, войска донашивали еще кивера; ординарцам же велено было надеть каски; моя каска была сделана в лучшем, в то время, магазине "офицерских вещей Скосырева", я её надел в первый раз и, когда выскочил из нее султан, я был уверен, что великий князь отправит меня на гауптвахту.
К удовольствию моему, ни великий князь, и никто из начальников ни слова мне не сказал об упавшем султане; оказалось, как мне говорили потом, что великому князю было даже приятно, что нелюбимый им головной убор "осрамился в его присутствии"; говорили, что великий князь сострил даже по поводу касок.
В касках первого образца делались два отверстия в шишаке, на который надевался султан; при быстром движении во время верховой езды, в эти отверстия проходил воздух и производил свист. В первый раз, как великий князь услыхал этот свист, он обратился к своей свите и сказал с улыбкой, что "каски сами себя освистали".
В половине лагеря 1847 года я был назначен адъютантом гвардейской Конной артиллерии. Назначение это было мне приятно, служа доказательством хорошего мнения, которое имело обо мне начальство.
Вступив в отправление должности адъютанта, я понимал, что мне нелегко будет служить с бывшим в то время начальником гв. конной артиллерии генерал-майором Шварцем (Владимир Максимович), от которого я несправедливо пострадал за мои частные посещения театров, будучи еще только выпущенным из артиллерийского училища; но я решился на его желчность отвечать хладнокровием, а с его несправедливостью бороться законными средствами.
Вскоре по назначении меня адъютантом был случай, уяснивший мне характер Шварца и заставивший меня в своих служебных отношениях с ним руководствоваться крайней осторожностью.
Объезжая военное поле, генерал Шварц заметил, что, во время стрельбы боевыми зарядами, цепь от пешей артиллерии ушла ранее ее смены цепью от конной артиллерии. Вознегодовав на такой беспорядок, он приказал мне сообщить о нем в дежурство гвардейской артиллерии и просить, чтобы на будущее время пешая артиллерия исполняла в точности существующие правила.
На эту записку получен был весьма резкий ответ, в котором указано было, что не пешая артиллерия произвела беспорядок, а конная артиллерия, которая выслала свою цепь двумя часами позже, чем назначено было в приказах; а потому начальник артиллерии предложил генералу Шварцу строго следить, чтобы на будущее время подобные беспорядки не повторялись.
Прочитает, этот ответ, Шварц потребовал черновую записку, которую я написал в дежурство артиллерии. По прочтении этой записки, он мне сказал, что "я перепутал", что он мне никогда не говорил писать то, что мной было написано. Хотя я был вполне уверен, что я почти дословно передал его слова; но, не имея никаких доказательств, так как он мне говорил без свидетелей, я должен был молчать.
Наступил 1848 год. Хотя политикой никто из офицеров не занимался и газет не читал, да и газет-то частных была только одна "Северная Пчела", но, тем не менее, революции, вспыхнувшие во Франции и в Италии, а затем в Вене и в Берлине, невольно заинтересовали военное сословие, обещая скорую войну. К тому же, все это взятое вместе возбудило много толков: говорили и о внешней войне, и о внутренних беспорядках; а в Москве прошел даже слух, что "родился Антихрист и что скоро должно быть светопреставление".
Я лично продолжал читать моих философов и с нетерпением ждал войны; для меня было безразлично, с кем бы она ни была: я желал войны не ради каких-либо политических целей, а исключительно из желания испытать новые неведомые мне ощущения (после моей первой несчастной разбитой любви). Наконец, война открылась за Австрию против Венгрии.
Войны этой никто не ожидал, она была весьма непопулярна вследствие нерасположения и неприязни русской армии к австрийской. Рассказывали, что когда окончилась война и когда предположено было выбить медаль с надписью: "С нами Бог", для раздачи русским войскам, возник вопрос: "какую сделать надпись на медалях, назначаемых для раздачи австрийской армии"? Светлейший князь Меншиков (Александр Сергеевич), славившийся своими остротами, советовал написать: "Бог с вами".
Зимой 1848 года в Петербурге началась холера и продолжалась все лето. Приказом по гвардейскому корпусу приказано было всем полкам и артиллерийским бригадами немедленно доносить прямо Государю о каждом заболевшем холерой офицере и нижнем чине. Рапорты Государю, по установленной форме, должны были начинаться: "имею счастье донести"; такая форма была более чем неудобна в донесениях о заболевших холерой.
Помню, что когда Государь приехал на пожар в кавалергардских казармах и когда дежурный по полку офицер отрапортовал ему по принятому порядку, что "дежурство состоит благополучно", Его Величество, указав на огонь, назвал его "дураком".
Вроде того же могло случиться, если бы в рапорте Шварца Государю было написано: "имею счастье донести, что такой-то заболел холерой". Чтобы заблаговременно, до появления холерных больных, разъяснить это дело, я и некоторые другие полковые адъютанты обратились к бывшему в то время начальнику штаба гвардейского корпуса генерал-адъютанту Витовтову (Павел Александрович) с просьбой дать нам указание, как должно в этом случае писать рапорты Государю.
Витовтов не дал нам тотчас ответа, но через несколько дней отдан был приказ, что в донесениях Государю о несчастных случаях следует писать: "Всеподданнейше доношу", а великому князю Михаилу Павловичу: "Всепреданнейше доношу".
В лагере, я жил в Красном Селе, близ церкви и видел ежедневно до 20 похоронных процессий, которые проходили мимо моих окон; вид этих процессий не производил на меня никакого впечатления, так как холеры я не боялся: в саду моего хозяина было много малины и клубники, которых он сам не ел, а предоставил их в полное мое распоряжение; я и приезжавшие ко мне товарищи пользовались его позволением и ели фрукты более чем когда-нибудь.
Служба в лагере была легкая, учения продолжались недолго, больших маневров вовсе не было; некоторые офицеры, не любившие службы, говорили даже, что они были довольны холерой, так как она давала им возможность часто уезжать из лагеря на дачи.
Всю зиму с 1848 года на 1849 г. я провел, сидя по утрам в канцелярии или в кругу моих товарищей, заходивших ко мне после учений, а по вечерам читая моих любимых философов. Наконец, открылась Венгерская кампания, и стали поговаривать, что двинут гвардейский корпус к западным пределам Империи. Большинство офицеров радовалось предстоящему походу; но были и такие, которые подумывали, как бы уклониться от него; я был в числе первых и с особенным усердием занимался всеми приготовлениями к походу.
Великим постом была, наконец объявлена мобилизация, то есть поручено было батарейным командирам купить лошадей для обозов. В это время командиром 2-й легкой батареи был мой товарищ Левин (Лев Федорович?); не зная толка в лошадях, вместе с тем, не желая подвергаться нареканиям, что он оставил у себя в кармане часть отпущенной на покупку лошадей суммы, Левин просил Шварца поручить покупку лошадей для 2-й батареи офицеру образцовой конной батареи Цеймерну.
Шварц исполнил его просьбу, и Левин не только не сделал на купленных лошадях ни малейшей экономии, как это сделали другие батарейные командиры, но к отпущенной сумме приложил даже свои деньги. Шварц это знал, но не взлюбив Левина за его прямой и несдержанный характер; он сделал, при осмотре лошадей 2-й батареи, много замечаний и намекнул, что "лошади не стоили тех денег, которые были отпущены на их покупку".
Эта бестактная выходка послужила первым поводом к возбуждению в Левине ненависти и вражды к Шварцу; при самолюбивом же, горячем и в высшей степени благородном характере Левина, можно было с уверенностью сказать, что зароненная искра ненависти к Шварцу в сердце Левина не только не потухнет, но разгорится и даст сильное пламя, что в действительности и случилось.
Выступление гвардейского корпуса в поход началось эшелонами в самом начале мая 1849 года. Великий князь Михаил Павлович выезжал обыкновенно к заставе и пропускал мимо себя выступавшие эшелоны с их обозами; денщикам и лакеям офицеров приказано было идти в две шеренги позади обозов. Первый выступивший в поход Семеновский полк великий князь сильно распек за то, что "денщики и лакеи не только прошли не в ногу мимо него, но некоторые сняли фуражки и раскланялись с ним".
На другой же день по выступлению этого полка, Шварц отдал приказ, чтобы денщики и лакеи ежедневно по утрам собирались в манеж и обучались маршировке. Распоряжение это вызвало неудовольствие многих офицеров, имевших только одну прислугу: им приходилось оставаться поутру без чая и с невыметенными полами, а подчас и с невычищенными сапогами и платьем.
С одним офицером 2-й легкой батареи Рейнталем был такой случай. Назначенный идти квартирьером, он спешил укладывать свои вещи и послал лакея немца купить в лавочке веревку. Лакей побежал и, забывшись, надел денщичью фуражку, между тем как платье его было штатское. К несчастью, в то время как он вышел из подъезда, ехал великий князь Михаил Павлович; увидав его, он остановился, подозвал к себе и узнал, что он лакей Рейнталя.
Не прошло двух или трех часов после этой встречи, как я получил из штаба гвардейского корпуса конверт с припечатанным к нему пером, что означало наинужнейшую бумагу, в котором было объяснено, что великий князь встретил лакея Рейнталя, одетого не по форме, за что Его Высочество приказал немедленно посадить Рейнталя на один день на гауптвахту, а с лакея взыскать по усмотрению генерала Шварца.
Когда я доложил об этом Шварцу, он приказал мне тотчас же отвести Рейнталя под арест, а лакея велел высечь розгами на другой день поутру, в присутствии всех денщиков и офицерских лакеев, которых собрал для этого в манеже. Я объяснил Шварцу, что лакей Рейнталя немец; на это он сказал: "тем лучше, пусть немец попробует русских розог".
Нечего говорить, что Рейнталь был поставлен в весьма неприятное положение; уезжая из Петербурга на неопределенное время, он не имел возможности распорядиться своими делами, так как прямо с гауптвахты должен был на другой день выступить в поход с квартирьерами.
Весь поход, я и Баранов (казначей гв. конной артиллерии) ехали со Шварцем в его коляске; канцелярия же и наши вещи, а также и верховые лошади шли в бригадном обозе, которым заведовал берейтор гв. конной артиллерии Михайлов. По выступлению из Петербурга Шварц находился при эшелоне, в котором были гвардейские конно-пионерные дивизии и 2-я легкая батарея под командой Левина.
Квартирьеры 2-й батареи отводили нам квартиры, и в то время как батарея делала переход верхом, мы со Шварцем переезжали в коляске с одной станции на другую. В больших же городах, как Дерпт, Рига, Шварц останавливался на более или менее продолжительное время, и затем мы догоняли наш эшелон на почтовых лошадях. Следование Шварца при 2-й батарее было чрезвычайно неприятно Левину, что он и старался всячески ему выразить.
Хотя я был очень дружен с Левиным, но по чувству справедливости я должен сказать, что некоторые выходки Левина относительно Шварца были более чем неуместны.
Одна из выходок Левина заключалась в том, что на одном из переходов было только две офицерские квартиры; одну квартиру, состоявшую из двух комнат, заняли Шварц и я с Барановым, а другая квартира, состоявшая из одной комнаты, была отведена Левину и всем офицерам батареи. Такое тесное помещение чрезвычайно рассердило Левина; он явился к Шварцу и, объяснив ему, что он отнимает квартиру у батареи, горячо доказывал, что было бы лучше и для него, и для батареи, если бы он и штаб его уехали куда-нибудь подальше.
Шварц отвечал сдержанно, и через два дня мы уехали в Дерпт, где прожили две недели. В течение этого времени через город прошла 2-я батарея, и один из её офицеров, князь В., был обокраден. Узнав эту историю, Шварц, в разговоре со мной, хотел сложить всю вину на князя В. и на Левина; но будучи дружен с обоими этими офицерами и зная их за благороднейших людей, я дал сильный отпор Шварцу, сказав, между прочим, что честь их, в безупречности которой я уверен, мне также дорога, как моя собственная и что я готов защищать ее так же, как свою.
Хотя Шварц знал и прежде, что я был дружен с Левиным и вследствие этого ко мне не благоволил, но разговор этот сделал его окончательно моим врагом. Весь поход, который продолжался около полугода, я и Баранов постоянно обедали у Шварца, ехали в одном экипаже с ним и нередко по вечерам пили у него чай; но, несмотря на это, я не только не сблизился с ним, но напротив отдалился от него.
Не зная, когда вернется гвардейский корпус в Петербург, большинство офицеров взяло с собой довольно большие суммы денег, вследствие чего, в каждом городе, через который проходили войска, были страшные кутежи. Говорили, что в Риге гвардейские офицеры выпили такое количество шампанского, какое прежде расходовалось в течение целого года; немалый доход доставили офицеры и разным увеселительным заведениям.
Хотя я и Баранов были скромные люди, но и мы, живя в Риге, заразились общим стремлением к кутежам и возвращались иногда домой только утром, в то время когда писаря сидели уже за работой, а Шварц пил утренний чай. Из Риги мы поехали со Шварцем в Вильну, где прожили около полутора месяца, затем Горги сдался, Венгерская кампания окончилась, и гвардейскому корпусу было предписано двинуться обратно в Петербург.
На обратном пути кутежей было менее, так как денег у офицеров поубавилось. Мы с Шварцем ехали на почтовых, остановились только в Динабурге, где должно было ночевать тело покойного великого князя Михаила Павловича, скончавшегося во время похода и перевозимого в Петербург. Помню, что в церемониале встречи тела, составленном Динабургским комендантом, сказано было, что в течении ночи, которую тело проведет в соборе, при нем должны стоять на часах офицеры в полной траурной форме, с вынутыми саблями и в касках на головах.
Первыми часовыми при теле были я и один конно-пионерный офицер; нам показалось весьма странным приказание коменданта быть в церкви в касках и с вынутыми саблями, и мы решились ослушаться его приказания, за что не получили от него никакого замечания. Панихиду в соборе служили униатские священники, которые только перед тем были присоединены к православию; провозглашая вечную память, один из них ошибся и вместо Михаила Павловича помянул Николая Павловича.
Надобно было видеть, как поразила эта ошибка всех бывших в соборе, да и сам священник сделался бледен как полотно и остановил службу; наконец оправившись, он исправил свою ошибку и кончил панихиду в большом волнении.
Пробыв в походе около шести месяцев, я вернулся в Петербург без особенной радости. Время, проведенное мной в походе, показалось мне приятным сновидением; но желание мое испытать ощущение боевой службы не исполнилось.
В Петербурге жизнь моя пошла по обычной колее: поутру канцелярские занятия и доклад Шварцу, вечером чтение философов и изредка театр. Я стал уже забывать прошлое и ожидал возвращения Левина из похода, чтобы устроить нашу жизнь с ним, по возможности веселее и разнообразнее, но, увы! планам моим не суждено было исполниться: в день возвращения батареи Левина в Петербург, он имел со Шварцем историю, вследствие которой должен был навсегда уехать из Петербурга. История эта была следующая.
Император Николай Павлович встречал ежедневно на Адмиралтейской площади полки и батареи, возвращавшиеся из похода. Из батарей конной артиллерии, первая вступившая, была, батарейная батарея; за ней, через несколько дней, должна была вступить 2-я легкая, которою командовал Левин.
Батарейная батарея прошла мимо Государя справа, в одно орудие, имея ящики и номера за орудиями; когда вступала 2-я легкая батарея, Левин обратился к Шварцу с вопросом, в каком порядке должна проходить батарея мимо Государя.
Шварц отвечал: "во фланговом порядке в одно орудие"; во фланговом же порядке номера должны быть сомкнуты и ящики сбоку орудия. Когда батарея прошла в этом виде, Государь обратил внимание на разницу в строях двух конных батарей и указал на это Наследнику Цесаревичу Александру Николаевичу, бывшему в то время главнокомандующим гвардейскими корпусами.
Его Высочество спросил у Шварца, почему батареи прошли не в одинаковом строю, и Шварц всю вину сложил на Левина.
По окончании смотра, начальники частей приглашались обыкновенно во дворец, на тот случай, если бы Государю Императору угодно было сделать какие-либо замечания; на этот раз приглашен был и Левин во дворец. Войдя в залу, он увидал Шварца, который говорил очень горячо с Сумароковым (Феликс Николаевич) и Мерхелевичем (Сигизмунд Венедиктович); подойдя ближе, он явственно услыхал, что Шварц называл его "ослушником его приказаний" и "человеком, который постоянно умничает".
Будучи чрезвычайно вспыльчив, Левин в одно мгновение очутился перед Шварцем и, махая пальцем перед его носом, назвал его подлецом, как он мне сам говорил (а другие говорят, что он назвал его лжецом).
Сумароков схватил Левина за руку и с помощью Мерхелевича выпроводил его из дворца. Левин приехал прямо ко мне. Он был так взволнован, что едва мог говорить; выпив несколько стаканов воды, он поехал от меня к князю Илье Андреевичу Долгорукову, бывшему в то время начальником штаба генерал-фельдцейхмейстера, рассказал ему о случившемся и просил его заступничества.
Князь Долгоруков, зная Левина с хорошей стороны, обещал ему свою защиту и предложил батарею на Кавказе. Левин конечно согласился, и через несколько дней он был назначен командиром 1-й батареи Кавказской гренадерской артиллерийской бригады.
Левин был благороднейший человек; все офицеры глубоко его уважали и решили сделать ему проводы, достойные той любви и уважения, которыми он пользовался в среде товарищей. Меня просили заказать серебряный кубок, который хотели поднести ему на обеде от всех офицеров гвардейской конной артиллерии; затем офицеры его батареи заказали для него кавказскую шашку с великолепным клинком.
Наконец, решено было в день отъезда проводить его всем офицерством до Красного Кабачка; но явились такие препятствия, которых никто не ожидал. В ночь того дня, в который назначен был обед Левину, получено было приказание начальника артиллерии Сумарокова собраться всем офицерам гвардейской конной артиллерии у него на квартире к 10 часам утра.
Когда все собрались, Сумароков сказал весьма несвязную, но энергическую речь, в которой объяснил, что так как Левин провинился против начальства, то офицеры не должны давать ему обеда, и что если кто-нибудь из офицеров будет в этот день обедать вместе с Левиным, то он "переведет его в армию"; при этом он очень выразительно постучал об пол палкой, с которой всегда ходил вследствие болезни или раны в ноге.
Озадаченные такой речью Сумарокова, офицеры не знали, что делать; наконец, некоторые решили не обращать внимания на слова Сумарокова и ехать обедать к Жоржу, у которого заказан был обед; но распорядитель обеда объяснил, что, по неизвестным ему причинам, Жорж известил его, что не может приготовить заказанного ему в этот день обеда. Тогда один из офицеров, Игнатьев, предложил сделать Левину не обед, а вечер с ужином в его квартире. Все согласились, и я известил о том Левина.
Вернувшись домой, я был очень доволен, что бестактный поступок Сумарокова не устрашил офицеров, а напротив дал им возможность лучшим еще образом доказать Левину их расположение и уважение; но едва я вошел к себе в комнату, как увидел одного офицера, с которым я был дружен и которого знал за хорошего человека и товарища; он мне объявил, что "хотя он вполне уважает Левина, но не хочет через него портить себе служебную карьеру, а потому он просил меня не выставлять на серебряном кубке его фамилии и исключить его из числа тех, которые участвуют в сегодняшнем вечере".
Заявление это меня ужасно рассердило и вызвало весьма резкий ответ; но затем пришли еще два или три офицера с той же просьбой, и я успокоился тем, что нашлось немного таких офицеров. Действительно, на вечере были почти все офицеры гвардейской конной артиллерии, находившиеся в Петербурге; из батарейных командиров был только Эдуард Иванович Кноринг, а из старших офицеров приехал даже Костанда, несмотря на то, что он был очень близким лицом к Сумарокову и стоял по спискам первым кандидатом на получение гвардейской батареи.
Этот поступок А. С. Костанды офицеры оценили очень высоко, в нем проявились благородное сердце и товарищеское чувство Апостола Спиридоновича; во мне же он возбудил живейшую благодарность, так как я любил Левина и не мог не сочувствовать всему, что делалось для него. Левин уехал на Кавказ в начале 1850 года. Я решился отказаться от адъютантской должности и, подав рапорт об отчислении меня в строй, уехал в отпуск в Москву.
Меня назначили сначала в 3-ю легкую батарею, а затем перевели в 17-ю легкую, в которой я служил до назначения меня адъютантом. Прослужив в батарее не более одного лагеря, я совершенно оставил строевую службу и получил место в артиллерийском отделении военного учёного комитета, с оставлением по гвардейской конной артиллерии. В новой моей службе, и начальство, и сослуживцы мои оказались прекрасными людьми; я почувствовал себя как в раю после тех треволнений, которые я испытал, служа со Шварцем.
Другие публикации:
- "Мне предписано было отправиться в Моздок и явиться к командиру 37-й легкой роты" (из воспоминаний генерал-майора Николая Ивановича Цылова)
- "Заявляю о своем желании поступить вольноопределяющимся в один из полков" (Из воспоминаний Дмитрия Васильевича Бартенева)