Из "воспоминаний" Григория Дмитриевича Щербачева
Командиром гвардейской конной артиллерии был флигель-адъютант полковник Шварц (Владимир Максимович), хороший строевой офицер, но сухой, желчный и недоступный для молодых офицеров; его все боялись, и никто не любил. Зная хорошо своих офицеров, он позволял себе самые грубые выходки относительно тех, от которых не ожидал получить отпора.
Бывши еще юнкером, я служил одно время в батарейной батарее, которою он командовал; при мне был такой случай. Один из офицеров, только что произведенный из юнкеров, сделал на учении какую-то ошибку. Шварц рассердился и чуть не с пеной у рта закричал, что он посадит его туда, указав рукой на конюшню.
Надобно сказать, что для юнкеров существовало в то время наказание - арест на конюшню, то есть провинившиеся юнкера должны были находиться безотлучно день и ночь на конюшне; там они обедали и спали. Случалось, что некоторые из наказанных вешали в пустые стойла ковры, приносили мебель, а по вечерам устраивали даже кутежи, на которые приглашали своих товарищей.
Конечно, если бы начальство застало врасплох кутивших юнкеров, то за это сильно досталось бы дежурному по конюшням фейерверкеру, а также и дежурному офицеру; но юнкера были большею частью люди богатые: платя очень щедро фейерверкам, они ставили часовых к крыльцу бригадного и батарейного командиров и поручали им тотчас же дать знать, если который-нибудь из этих командиров направится к конюшне; дежурных же офицеров, которые смотрели сквозь пальцы на кутежи юнкеров, просили не приходить в конюшню в известные часы, что те охотно исполняли.
После учений, на котором Шварц, как я выше сказал, обещал посадить вновь произведённого офицера на конюшню, офицеры собрались в кружок и выразили этому офицеру удивление, что он позволил Шварцу сказать ему такую дерзость. Офицер отвечал на это очень наивно, что Шварц только сказал, но не исполнил того, что сказал. Ответ этот вполне характеризует офицера, и конечно с такими офицерами Шварц не церемонился.
Он быль груб и дерзок до невозможности; но с офицерами, от которых он мог ожидать отпора, он был очень осторожен. В его памяти сохранилось еще предание о скандалах, бывших незадолго перед тем в Артиллерийском училище, где юнкер Елагин ударил директора Кованько, и в гвардейской конной артиллерии, где предместник его, генерал Ганичев, был оскорблен одним молодым офицером Исаковым.
Боясь таких историй, Шварц умел себя сдерживать и был даже уступчив с офицерами горячего темперамента, но в тайне вредил им своими аттестациями, которые в то время вносились в кондуитные списки, составлявшие для всех секрет.
Обман в служебных целях был в то время широко распространен. Подчас, даже нижние чины принимали участие в обмане, чтобы поддержать своих начальников, что можно видеть из следующего обстоятельства.
Многие молодые офицеры не знали в лицо нижних чинов своего взвода, между тем на инспекторском смотру их заставляли делать перекличку, ставя перед ними взвод. Перекликая, офицеры называли фамилии, какие им приходили в голову; а солдаты, чтобы не подвергать своего офицера ответственности, по очереди отвечали "я", какую бы фамилию ни назвал офицер, и это делалось без всякого предварительного соглашения или приказания офицера, а как будто бы, так и следовало.
Впрочем, надо сказать, что не все офицеры пользовались готовностью нижних чинов поддерживать их в обмане; мне случилось два дня сидеть под арестом за то, что я отказался на инспекторском смотру перекликать свой взвод, объявив, что я знаю только некоторых нижних чинов, но не всех. Сознаюсь, что и мне приходилось подписывать бумаги, заключавшие в себе явную ложь.
В 1847 году я был назначен адъютантом гвардейской конной артиллерии. Принимая бригадную канцелярию, я был крайне удивлен, когда писарь, писавший месячные рапорты, обратился ко мне с вопросом: сколько прикажете, ваше благородие, из запасных покойников показать умершими в этом месяце?
Я потребовал от писаря объяснения его слов и узнал следующее. Смертность в войсках была одно время так велика, что высшие военные власти обратили на неё серьезное внимание, вследствие чего состоялся приказ, что если, в течение одного месяца, умерших в отдельных частях войск будет более указанного в приказе числа, то командирам частей должен быть сделан выговор.
В виду того, что смертность не могла быть совершенно одинакова во все 12 месяцев года, для избегания выговора показывалось в каждом месяце не более максимального по приказу числа умерших; в тех же месяцах когда умирало больше этого числа, лишних покойников оставляли в запасе, как выражались писаря, то есть, они не исключались из списков и продолжали получать все содержание и довольства как живые; показывались же они умершими только в те месяцы, когда умирало менее того числа, которое значилось в приказе.
Этим способом устранялась причина выговора, и доставлялась некоторая выгода батареям, получавшим содержание на умерших. Эти неверности в месячных отчетах, которые я обязан был подписывать, переходили не только из одного месяца в другой, но они оставлялись иногда от одного года до другого.
Официальный обман, который никем не считался за преступлением, имел своим последствием недоверие начальников к их подчиненным; на офицеров смотрели как на школьников, которые способны были прибегать ко всяким лживым уловкам, чтобы избежать взысканий по службе. Великий Князь Михаил Павлович считал за особое достоинство, если офицер, на сделанный ему вопрос, скажет правду, его компрометирующую. Был такой случай.
Подпоручик лейб-гвардии гренадерского полка, князь Д. Волконский, позабыв, что был царский день (в течение которого все офицеры должны быть в полной парадной форме), поехал обедать в гостиницу в сюртуке. В то самое время Великий Князь ехал по Литейной и заметил, что одетый не по форме князь Волконский повернул с Литейной на Пантелеймоновскую улицу.
Не зная князя Волконского в лицо и не узнав полка, так как он был в зимней шинели с бобровым воротником, но будучи уверен, что он желает от него скрыться, Его Высочество собрал всех полковых командиров и приказал им узнать, кто был офицер, которого он встретил одетым не по форме.
Полковые командиры опросили, в свою очередь, офицеров, и князь Волконский тотчас же сказал, что это был он. Великий Князь был так доволен сознанием князя Волконского, что не только не сделал с него никакого взыскания, но отдал даже в приказах ему благодарность.