Из "воспоминаний" генерала от инфантерии Baлepианa Александровича Бельгарда
Зимой (1839-40 гг.) мой батальон с двумя орудиями был двинут прямой дорогой через Грозную и Внезапную на помощь Куринцам (здесь Куринский 79-й пехотный полк), так как волнение начало охватывать всю Чечню. Мой батальон должен был войти в состав отряда генерала Пулло (Александр Павлович).
Имелось в виду занять Герзель-аул и строить там укрепление. В виду похода я должен был озаботиться составом своих офицеров. Один ротный командир был у меня надежный, это - Евдокимов; другой ротой командовал Жданов, старый капитан из фельдфебелей. В остальных ротах были только молодые офицеры.
Я поступил решительно. В полку было два офицера, уже немолодые и бывалые: Дуров и Бурмистр-Родошковский. Оба были кутилы и так себя вели, что рот им не давали и все батальонные командиры от них отказывались.
Они не хотели или просто не умели иметь на этих офицеров нравственное влияние; оба названные офицера дошли до совершенного упадка духа и действительно вели себя так, что стали непригодными для службы. При недостатке в офицерах, я решился попробовать, не удастся ли мне с ними справиться и их нравственно поднять.
Я позвал обоих к себе, долго с ними говорил, представлял им всю невыгодность их положения и невозможность их поведения и предложил им, что я возьму их к себе ротными командирами и дам возможность поправить их репутацию, если они дадут мне слово перемениться и во всем меня слушаться.
Разговор этот имел отличное действие. Оба со слезами благодарили меня, обещая исправиться, и действительно исполнили данное обещание. Во все время моего командования батальоном они были отличными ротными командирами и впоследствии молодцами вели свои роты на штурм аула Гимры.
Первое мое движение с батальоном было не особенно легким. Прямая дорога шла через лес, и на первом же переходе при одной из рот не оказалось её командира Жданова; он по пути куда-то зашел и, при выступлении, его не могли отыскать. Догнал он роту уже на привале, проскакав верхом по дороге, где батальон только что прошел со всеми военными предосторожностями.
Нужно было сразу показать пример. Я арестовал Жданова и вёл пешком при батальонном ящике; а на втором переходе началось дежурство, затем начались побеги солдат-поляков, которых в батальоне было множество. Надо было и это как-нибудь прекратить. Когда уже несколько человек бежало, я оповестил по соседним полу-мирным аулам, что даю 10 руб. награды за приведённого беглого.
Ко мне привели двух поляков моего батальона, и я их отдал на суд солдат, сказав наперед краткую, но сильную речь о том, что побеги марают честь лучшего полка кавказских войск. Солдаты были в полном негодовании, и виновные были сильно наказаны. Это был суд не начальства, а товарищей и на остальных поляков произвёл такое впечатление, что с тех пор ни одного побега не было.
После занятия Герзель-аула отряд генерала Пулло был распущен, а я на всю зиму был оставлен со своим батальоном на Кумыкской плоскости, близ Качкалыковского хребта для того, чтобы рубить лес и возить его в строящееся укрепление.
Весною, на подкрепление мне прислали сперва два батальона нашего полка, а потом начал уже стягиваться весь отряд. Один раз мой батальон с батальоном Вагнера ходили в экспедицию, с целью захватить неприятельский скот, спущенный с гор пастись на Кумыкской плоскости. Отбили мы большое стадо; но при отступлении было жаркое дело, и из батальона Вагнера не все убитые были вынесены. Двух солдат не досчитались.
Зная, что в кавказских войсках не принято оставлять тела убитых в руках неприятеля и видя, что это обстоятельство производит дурное впечатление, я от своего батальона послал ночью команду с офицером в лес. Тела были найдены и принесены. Это доставило мне большую популярность и в других батальонах.
В мае месяце, когда отряд собрался, прибыл новый начальник дивизии, генерал Галафеев (Аполлон Васильевич). Это был человек неопытный и неприятный. Назначен он был по протекции военного министра, князя Чернышева (Александр Иванович), при котором прежде кем-то состоял. Мне он с первого разу не понравился своею бесцеремонностью, чтобы не сказать более.
Вот тому пример: зиму я жил в двух калмыцких кибитках, которые для меня достал Алпатов; в одной была моя спальня, а в другой столовая; к приходу отряда и отрядного штаба, я, из своих небогатых средств, приготовил ужин, рассчитывая угостить им своих хороших знакомых разных полков. Что же вышло?
Галафеев, не спрашивая, чья кибитка и для кого изготовлен ужин, занял моё помещение, а ужин съел и меня даже не позвал. Кибитками же так завладел, точно у неприятеля их отбил.
Галафеев человек был не только неопытный, но и совсем вздорный. Имея большой отряд в 15 батальонов, он ничего не делал. Время проходило: посылались лишь мелкие отряды на поиски и то больше для добычи провианта. Горцы понимали, что имеют дело с неспособным предводителем и смелость их с каждым днем увеличивалась.
В глазах у отряда они сделали дерзкое нападение на аул Энгель-Юрт, расположенный на Кумыкской плоскости, и всех жителей с их имуществом увели в горы.
Галафеев и тут не сумел распорядиться. Когда заслышалась перестрелка в стороне аула, нужно было двинуть часть отряда наперерез горцам, чтобы загородить им путь к переправе через реку Койсу; но он медлил, не слушал советов опытных офицеров, посылал узнавать о причинах тревоги, и тогда уже двинулся на выручку мирного аула, когда было поздно.
После разгрома Энгель-Юрта Галафеев стал осторожнее; каждую ночь стал посылать мой батальон в засаду и усилил казачьи посты. Батальон мой нёс тяжелую службу, и мне казалось, что Галафеев вымещает на нём свое нерасположение ко мне, которое, впрочем, было совершенно понятно, так как я в разговорах, не стесняясь, осуждал его действия и говорил, по моему обыкновению, очень резко.
Раз зовет меня к себе начальник штаба Россилион и передает мне приказание идти на фуражировку и добыть для отряда баранов. Тут я уже окончательно рассердился и объяснил Россилиону для доклада генералу, что "мои люди совсем измучены и что несправедливо всю тяжесть службы возлагать на один батальон из пятнадцати".
При этом я заявил, что "сам считаю себя обязанным идти, когда и куда прикажут, но пойду не иначе как со сводным отрядом из всех батальонов, а мой нуждается хотя в небольшом отдыхе". Я говорил так решительно, что удалось настоять на своем, и в отряд мой вошло по одной роте с каждого батальона. Набег удался вполне, и я пригнал большое стадо баранов.
Галафеев продолжал бездействовать, а между тем Шамиль, видя с кем имеет дело, стал собирать силы для набега на Темир-хан-Шуру. Клюки-фон-Клугенау (Франц Карлович), недовольный Галафеевым, требовал от него войск для защиты Темир-хан-Шуры, но тот медлил, и наконец "решился идти секретно", кружными путями, не смея идти прямой дорогой через лес, где я шел осенью с одним батальоном.
При этом движении, я с моим батальоном должен были идти в арьергарде, что в кавказской войне, во время отступления, было самыми трудными и опасными делом. Я назначением этим был доволен. Когда отступление началось, горцы со всех сторон стали напирать на меня, но батальон отходил стройно, перекатными цепями и успешно отбивал все покушения неприятеля бросаться в атаку.
Мне нездоровилось, у меня была лихорадка, но обыкновенно в "деле" она у меня проходила, или я о ней забывал, и в этот первый день отступления всё время был верхом, при отступающих цепях. Вдруг ко мне подъезжает адъютант и говорит, что "генерал Галафеев меня требует".
Скачу назад к моим резервным ротам, и тут генерал на меня накидывается со словами: - Господин майор, где ваше место? Вы не знаете своего места! Разве ваше место в цепи? Вы должны быть при колонне! Это меня взорвало, и я резко ответил ему, что "знаю очень хорошо, где мое место; место начальника арьергарда там, где он находит своё присутствие нужным".
Галафеев должно быть догадался, что сказал глупость и набросился на меня уже с другой стороны. "Почему у вас в батальоне так много больных?" - закричал он на меня. Я, тоже возвысив голос, отвечал, что "у меня больных не больше чем в других батальонах, несмотря на то, что мой батальон неизвестно почему нёс службу вдесятеро больше, чем другие".
Галафеев на это закричал: - Не извольте рассуждать г-н майор! Извольте молчать, когда вам делают замечания! Делать нечего, я замолчал, держа руку под козырек; но вечером, когда мы остановились на ночлег, подал рапорт о болезни.
Галафеев прислал ко мне Россилиона, уговаривать продолжать командование арьергардом, обещая за то представить меня к награде за все действия мои на Кумыкской плоскости; но я наотрез отвечал, что "когда болен, то болен, и никакие представления меня не могут сделать здоровым".
В это время Алпатов отправлялся из отряда в Шуру прямою дорогой (по которой не решался идти Галафеев), с небольшим конвоем казаков. Я поехал с ним, взяв с собою юнкера Ковалевского, из моего батальона. Не торопясь приехали мы в Шуру. Я, в качестве больного, никому не являлся.
Клюки-фон-Клугенау узнав о моем прибытии и, не видя меня, сам зашел узнать, что со мной? Я стал говорить, что "болен", но он не поверил и сказал, что верно я поссорился с Галафеевым. Пришлось рассказать, как было дело.
Клугенау очень меня любил и потому с досадой стал говорить со своим немецким акцентом: "Ах, это; и зачем вы уехали?" - потом стал мне советовать, чтобы я поехал к двум ротам моего батальона, которые, по донесению Галафеева, были высланы на переправу через Койсу.
"Вот я прекрасно, - говорил он, - подъезжайте к своим ротам, и будете под моим начальством, а не у Галафеева". Я, конечно, и сам был рад окончить таким образом весь этот инцидент, а потому, взяв с собою Ковалевского, отправился на другой же день к тому месту на Койсу, где, по словам Клугенау, должны были стоять мои две роты.
Я ехал не торопясь; погода стояла прекрасная. У Ковалевского было охотничье ружье, и мы всю дорогу стреляли фазанов и диких голубей. Когда мы отъехали более половины дороги, нас догнал посланный от Клугенау с запиской, заключавшей приказание вернуться в Шуру, где я буду нужен.
Поворотив назад, я в тот же день прибыл в аул Капчугай, лежавший на половине пути. Хозяин, у которого я останавливался, казался очень озабоченный и, провожая меня, всё говорил, что они очень боятся набега Шамиля. Отъехав несколько верст от аула, я увидел в стороне какую-то конницу.
Долго мы присматривались к ней; но бывшее при мне казаки уверяли, что это должно быть всадники Шамхала Тарковского и мы беззаботно продолжали путь. Потом уже оказалось, что виденная нами, в какой-нибудь версте от нас, конница были черкесы, шедшие в Капчугай, который они и захватили через час или два после моего выезда оттуда.
Между тем, гонец из Капчугая вероятно обогнал нас, потому что когда я приехал в Шуру и тотчас же явился к Клугенау, то он меня встретил словами:
- Это, знаете ли, Капчугай взят.
- Как, - говорю, взят? Я сегодня ночевал там.
- Я вам это говорю, взят! - закричал Клугенау, и тут же приказал мне идти выбивать оттуда горцев, для чего взять единственные бывшие налицо две роты 5-го (резервного) батальона Апшеронского полка. Более войск в Шуре не было. Сам Клугенау стал отовсюду собирать солдат разных полков: из лазаретов, с огородов, из швален, и таким образом успел в один день сформировать 5 сводных рот.
С ними он отправился вслед за мной. Артиллерии совсем не было; но я взял с собою какую-то старую, давно брошенную пушку, наскоро поставив её на лафет. Вечером я, с моими двумя ротами, уже выгнал неприятеля из Капчугая.
Горцы было поражены быстрыми появлением пехоты с артиллерией, чего они никак не ожидали, потому что Шамиль, ведя их в набег, уверял, что не только до Шуры, но до Кизляра и Дербента войск нет, а все наши боевые силы у Галафеева, что отчасти было верно.
Я так скоро подошел к Капчугаю, что горцы еще не успели вполне им овладеть, и в середине аула, в бекском доме еще оборонялся аульный старшина с несколькими десятками преданных нам жителей. Они бились насмерть, зная, что им пощады от Шамиля не будет, и не ожидали, что помощь придет так скоро.
В Капчугай собралось всё, что мог взять Клугенау, т. е. 7 рот (две, которые были со мною, да пять сборных), Шамхал Тарковский Ахмет-хан со своей конной милицией и несколько казаков. С этим отрядом Клугенау двинулся к аулу Ишкарты, намереваясь не допустить туда противника. Шамхал Тарковский успел было занять этот аул, но вскоре был оттуда вытеснен.
Тогда Клугенау послал меня с двумя ротами выбивать горцев, что я быстро исполнил; но только что успел распорядиться расстановкой стрелковых цепей для защиты аула, как потребовали меня к генералу. Я поскакал.
В чем дело? Оказалось, что на левом фланге горцы оттеснили одну из сводных рот и захватили единственный водопой отряда. Клугенау я застал не в духе; он жаловался мне на своих помощников-офицеров, случайно набранных в Шуре, и послал меня же опять отбивать водопой.
Только что я это исполнил и подъехал к генералу с докладом, как он мне указал на берег оврага, отделявший нас от аула, и с ужасом говорит:
- Смотрите, что ваши делают! Они отступают!
- Меня там нет, ваше превосходительство, - отвечал я; - вы сами меня оттуда вызвали. Если б я был там, они бы не отступили.
- Поезжайте, возьмите опять Ишкарты, - сказал мне Клугенау.
Я опять поскакал к моим двум ротам, вытесненным из аула; но исполнить приказание генерала было теперь уже не так легко, так как горцы заняли Ишкарты большими силами.
Ободрив и устроив отступавшие роты, я повел их на аул, ворвался в него и занял лежавший по средне селения бекский дом. Но далее идти было невозможно, так как неприятельские толпы все усиливались. Наконец мне самому пришлось подумать об отступлении; но теперь и отступить было мудрено. Я с одной ротой находился на дворе бекского дома; другая же рота была рассыпана по соседним саклям. Горцы охватили меня со всех сторон.
Под стеной, окружавшей бекский двор, сидели, притаившись, мюриды с винтовками наготове. Солдаты, через стены, перебрасывались с ними каменьями. Выходов было только два: узкая калитка, ведшая к оврагу, и широкие запертые ворота, выходившие на улицу, покрытую толпами горцев, которые сплотились и ждали сигнала, чтобы броситься на штурм.
Осмотрев местность я убедился, что отступать по узенькой тропинке, ведшей от калитки в овраг, совсем невозможно. Засевшие под стеною и за камнями, многочисленные горцы перестреляли бы нас поодиночке, как ворон. Был один шанс и самим спастись и выручить тех, кто сидел в саклях: нужно было ударить в штыки, выйдя прямо в ворота. Тут уже что-нибудь одно: или одолеем, или смерть в открытом бою.
Что другого выбора не оставалось, это было для меня ясно, как Божий день. Но солдаты мои были ненадежны, и поэтому я чуть было не погиб.
Дело в том, что этот самый резервный батальон Апшеронского полка, несколько месяцев тому назад, потерпел серьезное поражение в экспедиции под начальством графа Ивелича (Константин Маркович), неопытного петербургского офицера, приехавшего на Кавказ за отличиями.
Распоряжения его были так плохи, что при отступлении батальон был разбит; половина солдат легла, а половина спаслась бегством, оставив в руках горцев тела самого Ивелича и батальонного командира Авраменко. Лучшие офицеры были перебиты.
Когда я собрал роту и объяснил, что спастись можно только идя вперёд, то на мое приказание отпирать ворота начался ропот между солдатами, и даже один офицер, Здоровенко плаксивым голосом стал уверять, что вылазка невозможна, что это значило бы идти на явную смерть, а лучше отступить через калитку. Я страшно рассердился, обругал Здоровенко и ударил его плашмя шашкой, а к солдатам обратился с энергическим увещанием.
Тут всё было: я им и Авраменку напомнил, говорил, что "они опять хотят начальников бросить", сказал, что "всё равно им не уйти, их как ворон перестреляют", а что "я хочу умереть как честный человек и, на срам им, один пойду против неприятеля"; затем велел отворить ворота, и со словами: "прощайте: вы больше меня не увидите!" бросился на улицу. Я успел только выстрелить из пистолета и раза два рубнуть шашкой, как потерял сознание от удара по голове.
Когда я опомнился, то увидел, что горцы бегут, а наши их колют. Оказалось, что мои слова пристыдили солдат, и они за мной бросились. Черкесы не ожидали такой смелой вылазки; особенно же поразил их крик "ура!" загремевший и с другой стороны. Там, в одной из сакель засел поручик Синанов и с ним человек 30 солдат. Он слышал, как я звал своих людей на вылазку, и одновременно со мной кинулся на горцев.
Я получил две раны в голову; шапка моя была разрублена, но все же она настолько ослабила удар, что я, очнувшись, был в состоянии делать распоряжения. Но бедный Синанов получил такую тяжелую, рану, что через три дня умер. Наш совместный удар был так неожидан и решителен, что горцы, взятые врасплох, бежали как бараны. Мы захватили много лошадей и, отступая, везли на них раненых.
Я уже взбирался на другую сторону оврага, где находился отряд генерала Клугенау, когда горцы, опомнившись, вздумали было нас преследовать, но были отбиты нашим огнем.
Некоторое время мы еще простояли против Ишкартов; но отряд генерала Клугенау был слишком слаб для решительного нападения. Шамиль тоже не решался нас атаковать, и наконец, ушел восвояси, при ропоте горцев, укорявших его, что он их обманул, уверив, что в этой стороне русских войск нет. Затем мы вернулись в Шуру.
Я, еще не оправившись от раны, лежал у себя на квартире, когда приехал генерал Граббе (Павел Христофорович) и зашел меня проведать, вместе с Клугенау и целой свитой, для которой у меня даже и стульев не хватило. В свите был и Галафеев, которому, как мне после говорили, сильно досталось от Граббе за его нелепые распоряжения, чуть было не отдавшее Шуру на разорение Шамилем.
Граббе сел на мою кровать, наговорил мне всяких любезностей, а затем, по его представлению, я за Ишкарты получил самый дорогой знак отличия георгиевский крест.
Не успел я еще путем залечить свою головную рану, как пришлось идти в новую экспедицию, на аул Гимры, которую Клугенау предпринял со всем Апшеронским полком и небольшим числом казаков. Штурм этого аула, где засел Шамиль с большим числом горцев, был кровавый (здесь родовой аул Шамиля). Мюриды дрались отчаянно и не просили пощады. Мне с моим батальоном поручено было обойти аул с тыла, а сам Клугенау с остальными тремя батальонами вел атаку с фронта.
При нём офицером генерального штаба был Веревкин (Александр Николаевич), а при моей колонне капитан Пассек (Диомид Васильевич), только приехавший на Кавказ. Как только мой батальон атаковал Гимры с тыла, Шамиль начал отступать. Мимо меня, под ружейным огнем бежали через Койсу толпы горцев и среди них, на муле, ехал сам Шамиль. Я видел его близко. Будь у нас ружья, а не наши кремневые палки, не много бы горцев ушло!
В самых Гимрах происходил ужасный рукопашный бой; лучшие мюриды Шамиля тут погибли. На другой день со всех сторон приходили туда жены, матери, сестры убитых горцев, искать их тела или головы. Много жестокостей делалось и с нашей стороны: трудно было углядеть за милиционерами казаками, да на многое и не обращали внимания.
Помню как теперь головы убитых горцев, сложенный пирамидами.
При этом штурме, Шамиль едва не попал в наши руки; он даже не успел захватить свои пожитки, и мне солдаты принесли его медную походную чернильницу.
В Гимрах мы простояли недолго. Горцы стали собираться со всех сторон, и при неопытном начальнике отступление могло бы быть трудное и сопряженное с большими потерями. Но Клугенау распорядился очень ловко: к ночи в ауле разложены были костры, в войсках пробили вечернюю зарю, а затем они незаметно под покровом темноты, покинули Гимры. Когда горцы спохватились, было уже поздно, и отступление совершилось с небольшой перестрелкой, почти без потерь.
Другие публикации:
- Из воспоминаний офицера лейб-гвардии Преображенского полка А. А. Берса "о походе в Турцию 1877-78 гг."