Глава 117
Перед тем, как отправиться домой, иду проведать Евдокию Фёдоровну. Рядом с ней на стульчике, в полумраке, освещаемая лишь монитором, сидит медсестра. У неё смена до полуночи, и мне приятно думать, что коллега проводит это время так, наблюдая за пациенткой.
– Она не страдает, – говорю тихо.
– Я знаю, – эхом отвечает медсестра. Потом добавляет. – Вы были правы, конечно.
– Она была права, – парирую.
– Если что, зовите.
Не успеваю подойти к двери, как слышу: кардиомонитор начинает однотонно пищать. «Последняя песнь», – приходит на ум машинально. Но умная техника, конечно, исполнять композиции не умеет. Лишь фиксирует то, что ей поручено. В данном случае – остановка сердца.
– Асистолия, – тихо говорит медсестра.
Я смотрю на часы и называю время смерти. Потом, тяжело вздохнув, ухожу. Конечно, мы могли бы ещё постараться завести сердце Евдокии Фёдоровны. Возможно, на какое-то время нам бы это даже удалось. Но увы. При её заболевании и уровне кислорода в крови мозг умрёт быстрее, чем успеем хоть что-нибудь сделать. Поэтому остаётся лишь попрощаться с милейшей старушкой. Но мне кажется, для неё это лучший выход. Она теперь встретится со своим Боречкой, по которому так сильно скучала.
Становится так грустно, что поднимаюсь на крышу. Снаружи мороз, градусов десять, сыплет мелкий снежок.
– У нас можно найти уединённое место и потеплее, – слышу голос Артура. – Например, в котельной или в инкубаторе для новорождённых.
– Нас и здесь неплохо кормят, – отвечаю фразой кота из мультика.
На некоторое время замолкаем. Куприянов чувствует, что мне сейчас тяжело, и не пытается больше веселить.
– Знаешь… Наша работа большую часть случаев – это радость. Человек пришёл с заболеванием, ему нехорошо, а ты лечишь, стараешься помочь, и чаще всего получается. А смерть… всегда страшная трагедия. Смерть ребёнка или матери, дедушки, брата, – да любого человека, – всегда безвременна.
– Конечно, – отвечает Артур без улыбки.
– Сегодня в нашем отделении ушли сразу несколько человек. Такое происходит очень редко, и никак не могу привыкнуть.
– Сначала обрадовать или огорчить? – вдруг спрашивает Куприянов.
– Огорчить.
– К этому нельзя привыкнуть. Теперь обрадую: к этому нельзя привыкнуть. Я не смог.
– В чём же радость? – поднимаю брови.
– В том, что мы остаёмся живыми людьми, чувствующими чужую боль, как свою собственную.
– Да, ты прав…
– Элли, ты можешь здесь уединяться, но… ты не одна.
– Хорошо, – улыбаюсь сквозь грусть.
– А теперь пойдём вниз, поскольку там уже всё готово к празднику.
– Какому ещё празднику? – теперь удивляюсь ещё сильнее.
– У Кати Скворцовой юбилей. Его исполнилось 55 лет.
– Боже мой… – выдыхаю, закрыв рот и делая большие глаза. – Вот я… даже подарок ей не купила!
– Не волнуйся, – улыбается Артур. – Я купил за нас обоих.
– Что?
– Катя недавно обмолвилась, что у неё стала барахлить стиральная машина. Мы скинулись, я съездил и купил ей новую. Стоит у заднего выхода, в подсобке. С бантом, как положено.
Подхожу к Куприянову и целую в холодную щёку.
– Умница, – говорю ему и иду к лифту.
– А продолжение? – растерянно-игриво спрашивает он.
– Дома, ночью, – кокетливо отвечаю. – Ну, ты идёшь?
По пути вниз звоню няне предупредить, что сегодня задержусь. Она уже давно привыкла к моему странному графику, воспринимает хорошо. Затем мы всей командой поздравляем старшую медсестру, вручаем ей документы от подарка (не тащить же машинку в регистратуру, где коллеги «накрыли поляну»). Сначала думали использовать ординаторскую, но пришли ещё коллеги Кати из других отделений, пришлось выбрать самое большое помещение, чтобы все смогли разместиться.
Кто-то негромко, чтобы не тревожить пациентов, включает музыку, и мы начинаем душевную вечеринку. Все общаются, едят салатики и пирог, пьют шампанское или что покрепче (у кого нет смены). В какой-то момент я иду в ординаторскую, чтобы забрать карточку пациента, которую забыла заполнить. Конечно, можно такое и поручить кому-нибудь. Но давно завела правило: не перекладывать на других личную ответственность. Это непорядочно, особенно когда ты руководитель.
В ординаторской темно, только на письменном столе горит лампа. Но кто-то отвернул её так, что луч света очень узкий и падает на стену. Беру карточку, раскрываю её и пытаюсь вспомнить, на чём остановилась. В потёмках трудно разобрать, и надо бы включить верхний свет, но пока думаю об этом, кто-то подкрадывается сзади. Успеваю только услышать лёгкий шорох, а дальше – сильная боль в левом боку. Вскрикиваю, ухватившись рукой за то место. Возвращаю ладонь и вижу, что мои пальцы и ладонь в крови.
В мозгу ярко вспыхивает мысль: «Меня кто-то ранил…» Делаю пару шагов к выходу, но тут мне становится так плохо, что валюсь на пол. Оказавшись прижатой к нему щекой, вижу вдруг за письменным столом лежащим напротив меня на животе Артура Куприянова. Его белый халат заляпан алыми пятнами до самой головы, левая рука перед головой, и тоже вся в крови. Он смотрит на меня широко раскрытыми, полными ужаса и боли глазами, пытается что-то сказать, но губы его только шевелятся, а сил больше нет. Спустя несколько секунд его веки закрываются.
Я лежу, стараясь не отключиться. Очень хочу встать, но не могу – при малейшем движении жуткая боль. Снаружи вдалеке играет музыка. Коллеги там, помощь близко, только никто не хочет заходить в тёмную ординаторскую. Мы с Артуром здесь лежим одни, и некому вызвать на помощь! Я ощущаю страшное, гнетущее одиночество. Думаю о том, что будет с Олюшкой, если не выживу. О том, что будет с Артуром, если никто не придёт в течение ближайших пяти минут. Судя по той огромной луже, которая натекла из-под него, у него огромная кровопотеря, а это значит – тот, кто ранил нас, нанёс врачу смертельно опасные травмы.
– Доктор Ерёменко, поторопитесь, а то на праздник опоздаете! – слышу весёлый голос за окном.
– Какой праздник? – спрашивает Аркадий Потапович. Я вспоминаю, что у него смена с полуночи.
– У Кати Скворцовой, старшей медсестры, день рождения. Юбилей, между прочим!
– Ах, вы вот о чём, – смеётся Ерёменко. – Это я знаю, конечно. Потому и пришёл пораньше.
Он шуршит целлофаном.
– Вот, посмотрите, нравятся?
– Шикарные розы, – отзывается мужской голос.
– Спасибо, думаю, и Кате понравятся.
Потом всё снова стихает. Опять накатывает ночной страх. Это жутко – ощущать себя беспомощной, на грани жизни и смерти, рядом с умирающим мужчиной, к которому испытываешь так много нежности и, возможно, даже любовь. «А мы с ним теперь, словно те двое из «Титаника», – приходит на ум странная ассоциация. – Только я на двери, а Артур по горло в ледяной воде, и если никто не придёт, он утонет».
На какое-то время сознание меня покидает. Может, нас секунду или пару минут. Потом возвращаюсь в ординаторскую. Артур напротив не подаёт признаков жизни. Может, ещё дышит, но я не могу до него дотянуться. Всего пара метров, а словно целая пропасть между нами. Да и мне, судя по всему, недолго осталось.
Интересно, кто же это такое сделал с нами? Крутится в голове слово «убил», но я его старательно от себя прогоняю. Не хочется верить в трагический исход. Лучше буду верить, что всё наладится. Слышу шаги по коридору.
– Добрый вечер, доктор Ерёменко, – слышу голос психиатра. Они остановились прямо напротив двери в коридоре.
«Помогите!» – кричу, а губы только шевелятся.
– Добрый, – отвечает Аркадий Потапович.
– Вы не знаете, где здешний больной, – шуршание бумаги. – Руслан Аитов? Меня вызвали к нему на консультацию, – говорит Вистингаузен.
– Простите. Но я только что пришёл, посмотрите в регистратуре. Правда, там у нас небольшой бардак.
– Что празднуете?
– У старшей медсестры юбилей.
– Это святое, – смеётся Олег Михайлович и уходит.
Ерёменко берётся за ручку двери.
«Господи, наконец-то!» – выдыхаю, но тут же коллегу отвлекают.
– Аркадий Потапович, поговорите с токсикологией, – подходит Марьяна Завгородная.
– В чём дело?
– Вот, посмотрите, пожалуйста.
– Детское масло?
– Да, ребёнок выпил его, но клиники нет. В лаборатории не хотят проверять масло. Ингредиенты на флаконе не указаны.
– Хорошо, поговорю, – соглашается Ерёменко.
Лебедев уходит, а мой старший коллега топчется на месте.
«Что же вы там стоите? – спрашиваю его мысленно. – Скорее же, умоляю! Помогите!»
– А это ещё что такое? – вдруг произносит Аркадий Потапович задумчиво.
Мимо кто-то идёт.
– В ординаторскую никто не заходил?
– Нет, а что? – голос одной из медсестёр.
– Посмотрите, что это?
– Ой… Кто-то в кровь наступил.
В следующее мгновение Ерёменко открывает дверь в ординаторскую. Зажигает верхний свет и, увидев нас с Артуром, вскрикивает:
– Боже!
Я устало закрываю глаза. Теперь можно и надолго отключиться. Помощь пришла. Мы спасены… Не даёт мне мозг уйти в бессознательное состояние. Глаза не открываю, но ощущаю, как меня подняли на каталку и везут.
– Заславский и Вежновец уже бегут!
– Пульс слабый.
– Гематокрит быстро!
– Осторожно справа!
– Я не могу ждать! – слышу, как юбилярша громко, своим командным голосом, кричит (кажется, по телефону). – Каждый полицейский в Питере знает наш адрес! Всех сюда! У нас ЧП!
– Элли, ты слышишь меня? – спрашивает Данила.
– Дышит вроде неплохо, – это Маша.
– Элли, открой глаза! – требует Береговой.
– Команды не выполняет. Кома семь баллов.
– Долго они там лежали?
– Успели потерять по несколько литров.
– Никто ничего не слышал?
– Об этом потом, – говорит Данила.
Они продолжают возиться со мной. «Первая смотровая, – догадываюсь. – Если дверь открыта, то рядом будет Артур». И точно. Слышу оттуда:
– Колотая рана шеи и грудной клетки, – это Заславский. – Чёрт! Ещё две на животе и подреберьях.
– Трубку восемь! Давление? – узнаю голос Вежновца.
«Надо же, отвлёкся-таки от своей собачки», – умудряюсь шутить каким-то чудным образом.
– Кислород низкий, 82, – сообщает Катя Скворцова.
– Поэтому я интубирую, – бросает Иван Валерьевич. – Давление?!
– Набор для плевральной…
– Нет, ставьте подключичку, – перебивает главврач Заславского.
«Только бы не поругались, а иначе кто будет Артура спасать?» – думаю настороженно. Эти двое в одной операционной – как два медведя в одной берлоге.
– Давление 90 на 50, – сообщает Катя.
– Четыре дозы крови струйно. Надави на гортань. Быстро! – требует Вежновец.
– Ну, как?
– Есть! Ставьте центральный катетер.
Меня переворачивают. Не открываю глаза по-прежнему. Страшно, да и не знаю, смогу ли.
– Колотая рана поясницы слева, – говорит Данила.
– Позвоночник задет?
– Зависит от угла.
– Давление 70 на 50, пульс 120.
– Два литра струйно и готовить подключичку, – требует Маша.
– Дыхание симметрично, кислород 93. Интубируем?
– Нет, – отвечает Береговой. – Пока кислород через маску. Сделайте анализы по травме. Совместить четыре дозы. Снимок грудной клетки на месте и урографию.
– Подключичку стоит.
– Гематокрит 31.
– Она в сознании? – слышу ещё один голос рядом. Это ещё кто, интересно? Сюда что, вся хирургия сбежалась? Нина Геннадьевна Горчакова.
– Нет, но инфузия дала эффект, – говорит Данила.
– Кто Элли ранил?
– Какой-то мужчина. Артур Куприянов сильно пострадал.
– Переверните.
Ощущаю себя шашлыком на шампуре.
– Ах ты!.. – поражённо замечает Горчакова.
– Давление 90.
– Почему преступника не поймали?
– Мы не знаем, – отвечает Маша.
– Где мочевой катетер?
– Ещё не поставили.
Снова прислушиваюсь, – удивительно, как у меня так получается, если я почти в бессознательном состоянии? Словно мой дух бесплотный витает под потолком. То здесь, то там… «Фигаро, Фигаро…» – вспоминается весёлая песенка.
– Кислород 83, скальпель! – слышу приказ Вежновца.
– Иван Евгеньевич, – докладывают главврачу, – полиция опечатала ординаторскую. – Им надо поговорить с руководством.
– Некогда мне, слышите? – бросает он зло.
– Посмотрите, посмотрите! – вскрикивает женский голос.
– Проклятье! – рычит Заславский. – Разрыв трахеи! Нужна крикотомия.
– Нет! – отвергает главврач. – Трахеотомия. Готовьте шею и откройте набор. Быстрее!
– Сухожильные рефлексы хорошие, – это уже обо мне. – Пальцы ног расслаблены, значит, спинной мозг цел. Ещё две дозы через инфузор.
«Спасибо, Данила», – благодарю его.
– Закажите операционную! Скорее! – требует Горчакова.
– Влито две дозы.
– Давление сто. Правый зрачок пять миллиметров. Реагирует. Левый…
Мне больно, когда вот такой яркий, ослепительный свет прямо в глаза. Моргаю и отворачиваюсь.
– Элли! Элли! – спрашивает встревоженная Маша, нависая надо мной.
– Артур… – первое, что произношу.
– Ты знаешь, где ты находишься?
– Спина…
– Тебя ранили ножом. Мы подняли тебе давление.
– Как Артур?
– Эллина Родионовна, вы видели преступника? – позади подруги возникает капитан Багрицкий.
Мотаю головой.
– Может, всё-таки не сейчас?! – резко спрашивает его Береговой.
– Мне нужны показания.
– Вам придётся подождать!
– Что там… у меня? – спрашиваю.
– Спинной мозг не задет. Внутренние органы тоже. Рана глубокая, но повреждены только мягкие ткани. Сосуды и нервы в порядке…
Поворачиваю голову. Вижу бледного Артура.
– Как он?
– Жив, – отвечает Маша.
– Готовьте мешок! – произносит Вежновец.
– Подсоедините дренаж, – говорит Заславский. – Слышу дыхание. Оксигенация?
– 90.
– Видимо, внутрибрюшное кровотечение.
– Почему преступника не поймали? – спрашивает главврач.
– Не знаю! УЗИ сюда! – произносит Валерьян Эдуардович.
– Его удерживали насильно в отделении? С ним кто-то был?
– Да я откуда знаю?! – почти кричит Заславский.
– Кровопотеря? – меняет тему Вежновец.
– По дренажу 400, пока нашли ещё два литра.
– Давление 60!
– Гиповолемия! Надо лить! – произносит Валерьян Эдуардович.
– Или тампонада, – говорит Вежновец. – Набор для торакотомии. Сначала измерим ЦВД.
– Поздно, пульс пропал, – докладывает Катя. – Неэффективные сокращения.
– Начинаю массаж, – Заславский кладёт руки на грудь Артура.
– Шейные вены вздуты.
– Надо скрывать грудную клетку. Пилу для грудины, – командует главврач.
– УЗИ готов.
– Кислород 85.
Слышу, как жужжит пила. «Большой же шрам у него будет, – думаю. – Ничего, лишь бы выжил. Шрамы украшают мужчин». И почему мне так сразу стало спокойно? Может, потому что над Куприяновым склонились два лучших хирурга, которых я только знаю. Люди со сложными характерами, но в своём деле им равных нет.
Раздаётся хруст.
– Всё! Рёберный расширитель. Отсос!
Кардиомонитор начинает однотонно пищать.
– Фибрилляция!
– Начинаю прямой массаж, – и Заславский погружает руку в тело Артура, берёт его сердце в ладонь. – Вы правы, – говорит он главврачу. – Тампонада.
– Готовьте внутренние электроды.
– Перикард вскрыт.
– Сильное кровотечение. Отсос. Похоже, восходящая аорта.
– Заткните пальцем.
– Мне нужен пролен.
– Брюшная полость заполнена. Видимо, селезёнка.
– Надо пережать аорту.
– Не всё сразу.
– Заряжаю на 15. Разряд!
Ничего.
– Разряд!
– Синусовая.
– Давление?
– Давайте переносной монитор, повезём его наверх, – решает Вежновец.
– Кислород 92.
– Давление 90.
– Поехали!
– Звоните в оперблок. Пусть готовятся к лапаротомии.
– Держите лифт!
Вся бригада удаляется.
– Пожалуйста, Артур… выживи… – шепчу ему в след.
Рекомендую к прочтению! Мой роман из жизни хирургов.
КОНЕЦ 2-й ЧАСТИ
Продолжение следует…