Глава 98
– Что здесь? – спрашиваю Лидию Туманову, которая занимается раненой женщиной.
– Ножевые ранения грудной клетки, – отвечает она. – Дыхание ослаблено.
– Поставите дренаж? – интересуется Елена Севастьянова.
– Да. Скальпель.
– Давление 90, пульс 130, – сообщает медсестра.
– В банке крови есть первая отрицательная? – задаю вопрос.
– Пока нет.
– Муж знает её группу крови?
– Сказал нет.
– Лена, определяй группу, – даю поручение ординатору.
– Это что на шее? Царапина? – между нами протискивается капитан Багрицкий. Сегодня он просто вездесущий какой-то!
– Отойдите, не мешайте, – прошу его.
– Эллина Родионовна, посмотрите, – говорит медсестра, указывая вниз.
Мне ничего не остаётся, как зафиксировать ещё один печальный факт: над женщиной кто-то очень жестоко надругался. Прошу сделать снимки, которые затем понадобятся для следствия. Пока мы занимаемся этим, Багрицкий склоняется над пострадавшей и спрашивает её:
– Светлана, вы можете описать напавшего на вас?
Ей трудно говорить, поскольку она в шоке, да к тому же на лице кислородная маска.
– Гена… Где Гена? – спрашивает шёпотом.
– Постарайтесь вспомнить, – упорствует Багрицкий.
Я прекрасно его понимаю: он выполняет свою работу, хочет узнать, кто совершил злодеяние. И надо торопиться, поскольку Светлана в тяжёлом состоянии, и что с ней дальше будет неизвестно. Но, с другой стороны, мне хочется, чтобы капитан ушёл.
– Кислород упал, – слышу от медсестры.
– Я буду интубировать, – решаю, поскольку Светлана больше всё равно ничего толком не скажет. Её психика слишком сильно пострадала. – Выйдите отсюда, – говорю Багрицкому.
– Мне нужно описание преступника! – пытается он спорить.
– Вы слышали, что вам было сказано? – возмущается Туманова.
Подчиняясь голосам двух недовольных женщин, капитан с недовольным видом покидает палату.
– Светлана, я вставлю вам в горло трубку, которая поможет дышать, – говорю пациентке. Она, как и прежде, смотрит прямо в потолок немигающими глазами. Но хотя бы зрачки на свет реагируют, значит, не всё так плохо. Назначаю несколько препаратов, в числе которых кратковременный наркоз, чтобы интубировать.
– Мой муж… – говорит Светлана.
– Не волнуйтесь, он сейчас приедет, – говорю ей.
– Она истекает кровью, – замечает Туманова.
Прошу медсестру как можно скорее отправиться в банк и принести нам четыре дозы первой отрицательной. Пока же ничего не остаётся, как влить обратно кровь Светланы. В результате в её тело возвращается литр, но, к сожалению, где-то есть протечка, через которую она потеряла ещё столько же. И всё это буквально за несколько минут.
– Банк обещал через десять минут, – возвращается медсестра.
– Мы не можем столько ждать! – возмущается Лидия.
– Спроси у нашего персонала, у кого первая отрицательная, – прошу младшего медработника.
Она убегает и вскоре возвращается… с Денисом Кругловым.
– В чём дело? – спрашивает он, оказавшись в палате.
– Будешь донором, – говорю ему. – Усадите его и возьмите иглу потолще.
– Для кого?
– Женщине срочно нужна кровь. Определять группу нет времени, – объясняю ординатору.
Он покорно усаживается, закатывает рукав рубашки.
– Ещё два литра физраствора и померить давление, – говорю медсестре возле стола.
– Может, обезболите? – спрашивает Денис и тут же вскрикивает.
– Держи руку прямо. Это игла, а не катетер, – хихикает медработник, которая берёт у него кровь.
– Тахикардия 140! – вдруг сообщает Лидия.
Плохо дело.
– Приготовить электроды! – даю команду.
– Кровь готова! – сообщают мне.
– Ставьте через инфузор.
– О, да ты богат, Денис, – улыбаясь, Туманова кивает на заполненный гемакон.
– Что теперь? – спрашивает он, согнув в локте руку.
– Иди в ординаторскую, выпей сладкого чая с печеньем.
– Я в норме… ай!
Мы оборачиваемся: щедрый Денис, поделившийся солидной порцией своей животворной жидкости, уходя, качнулся и ударился лбом об дверной косяк. Помотал головой и ушёл.
– Давление падает, – говорит Лидия. – Надо остановить кровотечение.
– Я поставлю второй дренаж, – отвечаю на это.
Краем глаза вижу, как возле двери палаты останавливается мужчина. Когда видит, что происходит внутри, бледнеет.
– Боже мой… – читается на его губах.
– Вам лучше сюда не заходить, – предупреждаю его следующее движение.
– Моя жена будет жить? – спрашивает он, всё-таки приоткрыв дверь.
– Мы делаем всё возможное, – отвечаю.
– Давление ноль. Набор для торакотомии, – говорит Лидия.
– Что вы делаете? – спрашивает Геннадий.
– Надо остановить кровотечение, – отвечает моя коллега, после чего прошу увести мужчину. Незачем ему стоять и смотреть на происходящее.
Но стоит мне вернуться к Светлане, как вдруг на всё отделение раздаётся раскатистый мужской бас:
– Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию.
Мы, продолжая спасать пациентку, удивлённо переглядываемся. Это что такое? Кто-то подумал, что у нас тут церковь? И потому включил колонку за всю громкость?
– Господи помилуй! – враспев присоединяется к басу стройный хор женских и мужских голосов.
– Что происходит? – спрашивает Туманова. – У меня мурашки по спине.
– Вечера всего совершенна, свята, мирна и безгрешна у Господа просим! – словно звучит ей в ответ, а потом снова хор. – Подай, Господи!
Нервно сглатываю. У меня самой та же реакция, что у Лидии. Правда, я не помню, когда последний раз в церкви была, но это песнопение хорошо помню. Оно производит сильное впечатление. Только не здесь бы ему звучать! Потому быстро иду проверить, кто это такой выдумщик.
Оказывается, это наши хористы. Те самые, которых привезли после столкновения с грузовиком. Они оклемались, собрались в палате возле своего хормейстера и давать распевать.
– Прощения и оставления грехов и прегрешений наших у Господа просим! – слышу это, когда оказываюсь в помещении. Очень красиво поют, до самой души пробирает! Но здесь не храм и не концертный зал. Потому делаю знак, чтобы прекратили.
– Пожалуйста, прекратите. Простите. Но здесь петь нельзя, – объясняю им.
– Тогда порепетируем на улице, – невозмутимо говорит хормейстер. Берёт стойку с капельницей. – За мной!
Он уводит всех, вскоре перед входом раздаётся уже приглушённо (хотя наверняка вся клиника их слышит):
– Добрых и полезных душам нашим и мира…
Быстро возвращаюсь в смотровую. Возле двери по-прежнему стоит Геннадий. Он замер, словно солдат на посту. Изнутри доносится быстрый писк кардиомонитора.
– Несу кровь! – сообщает медсестра, вбегая с четырьмя гемаконами в руках.
– Ставь через инфузор на полную, – говорю ей и, уже Лидии, сообщаю: – С моей стороны лёгочная вена в клочья.
– Пережми ворота лёгкого, – предлагает Лидия. – Она теряет кровь быстрее, чем мы переливаем.
– Отсос!
– Шёлк номер два и пинцет.
– Ворота пережаты, – сообщаю.
– Делай массаж, я буду шить, – произносит Туманова.
– Фибрилляция.
– Сердце наполняется.
– Электроды! Заряжайте на 30. Разряд!
– Что вы делаете с моей женой? – спрашивает Геннадий, приоткрыв дверь.
– Пытаемся завести её сердце, – кто-то ему отвечает.
Но сколько бы мы не старались, ничего не получается.
– Почему они остановились? – голос мужчины становится тревожным.
Я выхожу к нему. Он смотрит на меня, потом на Светлану. Медсестра выключает кардиомонитор. Теперь в нём нет необходимости. Приблизившись к супруге, Геннадий начинает плакать. Это не истерика. Это глубокая драма сильного мужчины. Он стоит перед телом любимой и, сжимая изо всех сил челюсти, роняет слёзы на покрытую бурыми пятнами простыню. Потом наклоняется к женщине и прижимается губами к её остывающему рту.
У меня нет сил смотреть на это. Мы правда сделали всё, что смогли. Но тот, кто надругался над несчастной и несколько раз ударил ножом, нанёс несовместимые с жизнью травмы.
Переодевшись, иду в регистратуру. Навстречу шагает Гоша.
– Ты куда собрался? – спрашиваю его.
– В туалет. Или снова баночку подсунете? – ехидничает он.
– Нет, можно в унитаз, – говорю и после спрашиваю у администратора, пришли ли анализы школьника. Получив положительный ответ, смотрю в документ. Наркотиков не обнаружено, но печёночные пробы плохие.
– Закажите ещё концентрацию алкоголя, – прошу Дину Хворову. У меня родилось предположение, что может быть не так с этим молодым человеком. Но нужны доказательства.
– Элли, привет! – радостный голос заставляет меня обернуться. Оля Тихонькая пришла и стоит, придерживая одной рукой живот.
– Здравствуй, ты какими судьбами у нас?
– Пришла оформлять декретный отпуск, вот, решила зайти и поблагодарить тебя за всё… ой… – она замирает на месте и начинает медленно оседать.
Подхватываю её под мышки и помогаю лечь на пол.
– Тебе плохо?
– Просто голова закружилась, – растерянно отвечает она. – Всё нормально.
– Дыши глубже.
– Наверное, гипотония. Давайте каталку. Подключим монитор, – говорю коллегам.
– Да всё в порядке, – пытается улыбнуться Оля, а сама бледная.
Вскоре отвозим её в палату. Решаю сделать УЗИ.
– Ну как? – спрашивает она.
– Всё в порядке. Схваток нет. Ваши малыши здоровы, но меня беспокоишь ты сама.
– Я стараюсь не напрягаться, – говорит Тихонькая.
– Работая в клинике нельзя не напрягаться. У тебя двойня, срок большой. Надо сидеть дома и отдыхать.
– Да, собственно, за этим и пришла. А почему мне стало нехорошо?
– Пониженное давление. Но это нормально для такого срока, – улыбаюсь ей. – И вообще. Тебе надо…
– Домой, – перебивает с улыбкой. – Знаю. Оля… можно нескромный вопрос?
– Конечно.
– Кто отец твоих малышей?
Она тяжело вздыхает, смотрит на меня.
– Неужели вы ещё сами не догадались?
– Нет.
Снова тяжёлый вздох.
– Иван Валерьевич… – произносит едва слышно, опустив глаза.
Вежновец! Я так и знала! Молчу несколько секунд, стараясь унять сердцебиение.
– Оля, ты прости, конечно, что я вмешиваюсь в твою личную жизнь…
– После того, как вы побывали во мне той штукой, мы стали близки, – смеётся Тихонькая, показывая на сканер для внутреннего УЗИ.
Хихикаю в ответ. Так, пару раз, чтобы она не подумала, будто её откровение для меня прозвучало забавным.
– Скажи, а как это случилось?
Ольга поднимает на меня глаза.
– Вам рассказать, откуда дети берутся?
Снова смеёмся. Я понимаю, почему она так себя ведёт. Это срабатывает психологическая защита.
– Я лишь хотела спросить, было это по обоюдному согласию или…
– Он взял меня силой? Нет… – собеседница вдруг останавливается.
Пауза тревожит.
– Оля, если хочешь в чём-то признаться, не бойся, я помогу.
– В общем, Иван Валерьевич сказал, что если я с ним не… буду близка, то он сделает всё, чтобы меня уволить. А я не могу, понимаешь? – она смотрит на меня очень выразительно, и в глазах страх пополам с надеждой. – Когда Никита Михайлович перевёл на другую должность, я взяла ипотеку. Однушка, но зато моя, собственная! И если теперь останусь без работы, то потеряю жильё. Придётся возвращаться к родителям. А куда я теперь к ним в коммуналку с этими? – она показывает на свой живот и начинает плакать.
– Оля, успокойся, – сажусь рядом с ней. – Во-первых, беременных по закону нельзя уволить. Никак. При всём желании. Во-вторых, после родов смело подавай на него в суд. Будет платить алименты, как миленький! И уж маму с двумя малышами тем более никто не посмеет тронуть.
– А ты?
– Что я?
– Почему сама не подашь на алименты?
– Вы это с Граниным обсуждали?
– Один раз всего. Он просто сказал, что удивлён. Думал, ты сразу после родов подашь на него в суд, а этого не случилось.
– Не хочу, чтобы он имел хотя бы один повод общаться с моей дочерью, – объясняю Тихонькой. – Но у тебя совсем другая ситуация.
– Это да… – вздыхает Ольга.
– Если возникнет ситуация, когда надо будет подтвердить то, что ты сказал про шантаж, дашь показания? – спрашиваю её прямо.
– Ой… – она хлопает глазами от неожиданности. – Что вы задумали?
– Ничего. Но Иван Валерьевич тот ещё фрукт. От него всякой подлости ожидать можно. Нужен рычаг влияния. Надёжный, – говорю откровенно.
– Я не знаю… – сомневается моя собеседница.
– Ладно, не буду тебя торопить. Но ты подумай. Также и о том, что после твоего возвращения на работу, хоть ты и станешь мамой с двумя детьми, Вежновец наверняка постарается от тебя избавиться.
– Убить? – бледнеет Ольга.
– Да что за глупости такие? – улыбаюсь, потряхивая её за плечо, чтобы перестала придумывать. – Нет, но ты же его знаешь: он обожает выискивать у подчинённых нарушения и за это наказывать. Тебя же просто постарается уволить. Чтобы глаза не мозолила.
– Это да… – нехотя признаётся Тихонькая.
Мы расстаёмся с ней на этой ноте, и мне страсть как хочется поделиться с кем-нибудь грандиозной новостью. Но кому довериться? На ум, кроме Артура, никто не приходит. Вечером поговорим.
Теперь иду пообщаться с Гошей.
– Ну что, можно сваливать? – мрачно интересуется он, даже не глядя в мою сторону.
– Пока нет.
– Ваши анализы никому не нужны. Я не наркоман, – говорит он, напоминая мне ежа, который весь ощетинился в ожидании удара.
– Ты пьян.
Усмехается.
– Если по-вашему это называется пьян, вы не знаете жизни, – говорит иронично.
– Когда ты пил последний раз?
– Ну, вчера раздавил литрашку пенного.
– Видимо, гораздо больше, раз в крови до сих пор есть алкоголь, – отвечаю на это заявление.
– Ладно, может, я выпил литра три-четыре. Не помню.
– Потому что напился до бесчувствия?
Смотрит на меня и плечами пожимает. Типа: а вам не по фигу?
– Гоша, у тебя уже больная печень, – говорю ему. – Это значит, что ты пьёшь очень много.
– Я люблю тусоваться с друзьями. Это не запрещено.
– Мне надо поговорить с твоей мамой.
– А что с ней говорить? Она сама каждый вечер в дрова.
Это признание меня если не шокирует, то ставит в очень неловкое положение. С этим делом придётся разбираться.