Глава 94
Поступает новый больной: мальчик 12 лет. Довольно упитанный, эдакий румяный пухляш по имени Костик. Так его представляет папа, и когда смотришь на него, сразу становится понятно, в кого сын уродился.
– Когда начались боли? – спрашиваю пациента.
– Вчера перед сном, – отвечает он, поглаживая живот.
– Что ты до этого ел?
– Мы поужинали пиццей, - отвечает за сына папа.
– Рвота была?
– нет.
– Так больно? – пальпирую живот.
Костик кивает.
– Немного вокруг пупка.
– Женат? – спрашиваю в шутку, и мальчишка улыбается вместе с отцом. – В футбол играешь?
– Спортом он не увлекается, – замечает папа. – Нынешние дети играют с компьютером.
– Садись. Здесь больно? – постукиваю по спине.
– Немножко.
– Думаю, ничего страшного, Иван Иванович, – так зовут отца Костика. – Скорее всего, вирусная инфекция.
Прошу медсестру взять кровь и мочу на общий анализ, а сама иду в ординаторскую. Там медсёстры устроили небольшое чаепитие. Это у них такая ежедневная традиция. Если время позволяет, конечно. Захожу, когда коллеги уже убирают остатки пирога в холодильник. Катя Скворцова суёт руку в морозилку и с удивлением достаёт оттуда… замороженные очки.
– Никто не терял? – спрашивает всех.
– Дай-ка, – говорю ей.
– Я свои один раз забыла в стиральной машине, – говорит кто-то.
– Ваши? – улыбается Катя.
– Нет, но я знаю, чьи.
Иду по коридору, возле лифта нарисовывается Вежновец. Собирается, видимо, подняться на свой этаж, но, завидев меня, выходит из кабины и с важным видом спрашивает:
– Эллина Родионовна, сколько бы вы заплатили за моё семя?
Оторопело смотрю на него. Кажется, у главврача чердак окончательно протёк.
– Простите, не поняла?
– Неужели я вляпался в домогательство? Упаси Бог! Элитарный банк спермы уговаривает меня стать их донором. Там у них олимпийские чемпионы, Нобелевские лауреаты. Лучшие гены России!
– И вам предложили? – спрашиваю не без иронии.
– Да. Слегка неловко, конечно. Зато цель благая. Не знаю, что детишки получат от мамаш, но с моей стороны гарантирую самый качественный генетический материал, – говорит главврач без тени сомнения. – Лучше, чем у большинства. Чем больше маленьких Вежновцов, тем лучше для человеческой породы! Вы со мной согласны?
Не дожидаясь ответа, он снова идёт к лифту с таким видом, словно одержал маленькую, но очень важную победу, значительно укрепив свой авторитет. Я же, глядя ему в спину, думаю: «Интересно, а как можно главврача заставить пройти обследование у психиатра?» Но слов нет, какой напыщенный индюк!
Сунув руку в карман халата, нащупываю очки. Иду искать их владельца. Нахожу его стоящим у негатоскопа. Рассматривает чей-то снимок.
– Здравствуйте. Что здесь?
– Бедренная кость раздроблена. Скалолаз, 50 лет. Пытался не отстать от молодой жены, – отвечает коллега.
– Какое месиво, – вглядываюсь в рентгеновский снимок.
– Лучший способ угодить своей молодой даме – угодить на операционный стол, а потом четыре месяца кататься в инвалидном кресле, – улыбается доктор.
Он щурится, вглядываясь в снимки.
– Вы так и не нашли свои очки?
– Нет. Зайду в оптику, куплю себе парочку.
– Это они? – достаю и протягиваю.
Передо мной Трофим Владимирович. Он, видя вещь, начинает улыбаться.
– Слава Богу! Где нашла?
– В холодильнике, в ординаторской.
Кузнецов смотрит на меня недоумённо.
– В холодильнике? – смеётся. – Только там я и не искал. Спасибо.
Настало время проверить, как там «дядя Боря». Его усталая супруга по-прежнему рядом.
– Ему так плохо из-за болезни сердца, а не из-за лёгких, – говорю ей, изучив результаты анализов. – Думаю, что нам лучше всего признать: пришло время оставить вашего супруга в покое.
– Я… не знаю, как поступить, – признаётся старушка. Важные решения всегда принимал Боря, – она смотрит на мужа с такой нежностью, которой не ожидаешь увидеть между людьми столь преклонного возраста.
После минутного молчания она говорит тихо и твёрдо:
– Знаете, доктор… Если Боре станет совсем худо, вы его, пожалуйста, не спасайте. Поймите меня правильно. Знаю, вы можете вставить ему трубку, подключить к разным приборам. Но мой Борис всегда был очень сильным, мужественным человеком. Он бы не хотел остаток жизни провести в бессилии.
Она смотрит на меня с такой надеждой, что в горле образуется нервный ком.
– Я сделаю всё, что смогу, – отвечаю уклончиво. Ну нет у нас в России такой нормы, как на Западе, когда больной (или его законный представитель, если сам не в состоянии) подписывает так называемый отказ от реанимации! Уж сколько говорили об этом разные чиновники, но не решаются. Боятся: это первый шаг к эвтаназии, а она у нас запрещена.
Я возвращаюсь в кабинет. Сижу там некоторое время в раздумьях. Но не судьба «дяди Бори» меня беспокоит. С ним-то, к сожалению, всё ясно. Волнуюсь о докторе Кузнецове. Ох, не нравится мне всё происходящее с ним! То истерику закатил на пустом месте, то название инструмента забыл, потом машину потерял, теперь очки в морозилке. Решаю поехать на его последнее место работы – в ту частную клинику, которая ему не приглянулась.
Может быть, там мне удастся найти ответ на вопрос, отчего Трофим Владимирович так странно себя порой ведёт? В регистратуре мне говорят, как пройти к главному врачу. Её зовут Алина Ионовна Шпильман, и мы с порога улыбаемся друг другу: ещё бы! Учились вместе в университете! Посещали один спецкурс, там и познакомились. Всегда относились друг к другу приятельски, только я всегда знала: у неё большое будущее, поскольку папа – крупный бизнесмен. Так и вышло: купил дочери клинику и сделал главврачом.
Сближаемся, обнимаемся, Алина предлагает присесть. Коротко осматриваю её кабинет. Дорого-богато, – такой здесь стиль.
– Как поживаешь? – спрашивает она.
– Хорошо, спасибо.
– Всё так же приносишь себя в жертву неимущим в отделении неотложной помощи? – чуть иронизирует Шпильман.
– Точнее, сражаюсь с мельницами.
– Дон Кихот ты наш, – смеётся Алина. – Чаю хочешь? Кофе? Может, чего покрепче?
– Спасибо, нет. Мало времени.
– Что же привело тебя в нашу скромную обитель? Работу ищешь?
– Нет. Трофим Владимирович Кузнецов. Он работал здесь некоторое время назад.
Шпильман перестаёт улыбаться.
– Да, он уволился.
– Я слышала, это произошло из-за административных разногласий?
– Да, и я в роли Яго, конечно, – усмехается Алина. Всегда знала её пристрастие к классической литературе. – Что, наговорил он про меня гадостей, да?
– Никоим образом, ну что ты. Кузнецов не такой человек, – отвечаю. – Мне интересно, как было на самом деле.
– Трофим Владимирович был моим хорошим другом, моим учителем и лучшим врачом из тех, с кем мне приходилось работать. Я крайне тяжело переживала его уход, – говорит Алина.
– Я взяла его в своё отделение.
– Не знала, – немного растерянно замечает моя собеседница.
Она молчит, и в кабинете повисает какая-то нехорошая пауза. Интуиция мне подсказывает: уход Кузнецова из этой клиники был связан вовсе не с тем, о чём сообщил он сам. Здесь скрыта тайна, возможно даже неприятная.
– Алина, я должна знать правду. Могу я быть спокойна за больных, пока у меня работает доктор Кузнецов? – спрашиваю её.
Шпильман нервно двигает губами, отводит взгляд и смотрит в окно. Ощущение, будто хочет что-то сказать, но решиться не может. Но то, что она наконец решается озвучить, страшно меня расстраивает. Поблагодарив Алину на искренность, спешно возвращаюсь в клинику и, первым делом, говорю в регистратуре, чтобы Трофима Владимировича немедленно позвали в мой кабинет.
– Он во второй палате, – сообщает мне Сергей Бояринов, наш новый администратор.
– Что там?
– Ножевая рана груди.
Подхожу. Кузнецов делает операцию, Данила Береговой ассистирует.
– Рёберный расширитель, – произносит Трофим Владимирович. – Отсос.
– Пульса так и нет, – сообщает медсестра.
– Вам помочь? – спрашиваю, подходя поближе.
– Нет, мы справимся. Знаешь, у семи нянек дитя без глаза, – отвечает Кузнецов.
– Сердце бьётся, – произносит Данила.
– Видите, коллега, как мало в нём крови?
– Неэффективные сокращения.
– Нам нужно ещё две дозы первой отрицательной. Ранение левого желудочка. Держите на нём палец, я буду делать прямой массаж. Вы быстро шьёте?
– Мигнуть не успеете, – бахвалится Береговой.
– Нам надо два иглодержателя, шёлк номер два. Я вызову фибрилляцию.
– Вы серьёзно? – интересуется Данила.
– Чтобы можно было зашить. Что я сделаю дальше, Элли?
– Приём Зауэрбруха, – отвечаю, как по книжке.
– Я говорил вам, что в университете доктор Печерская была самой лучшей из всех студенток? – спрашивает Трофим Владимирович Данилу. – Мне рассказывали её педагоги: не успеешь спросить – она уже знает ответ. – А что такое приём Зауэрбруха, Элли?
– Отключение притока крови из полых вен, – отвечаю заученно.
– Я же говорил, – улыбается Кузнецов. Параллельно он манипулирует в открытой груди пациента, успевая общаться с двумя людьми. Это совершенно не вяжется с тем, что рассказала мне о нём Шпильман. – Итак, после остановки у нас будет тридцать секунд на ушивание раны. Шов горизонтально-матрасный.
– Фибрилляция! – сообщает медсестра.
Трофим Владимирович спокойно берёт инструменты и продолжает работать. Пока Данила чуть нервно поглядывает на большие часы, висящие над входом, его старший коллега даже бровью не ведёт. Он полностью сосредоточен на сердце пострадавшего.
– Элли, заряди на двадцать, – наконец говорит мне.
– Две дозы влито, – докладывает медсестра.
– Хорошо. Слишком туго не надо, – обращается Кузнецов к Даниле. Тот послушно кивает. – Электроды.
Я подаю.
– Последний узел! – произносит Береговой.
Руки убраны.
Разряд!
– Смотрите не на монитор, а на сердце, – поучает Трофим Владимирович Данилу. – Вот так, мой юный друг. Нормальный синусовый ритм выглядит в натуре.
– Лихо вы его… – ошарашенно произносит Береговой.
Кузнецов счастливо улыбается.
Вот только мне по-прежнему не до смеха.
Я иду в регистратуру, решив немного отложить разговор со старшим коллегой. Меня терзают сомнения.
– Она была последней, – слышу диалог между сёстрами.
– Они уверены?
– Больше никто не зажигал.
– Её уволят?
– Кого?
– Марьяну Завгородную. Она последняя зажигала горелку.
– За это увольняют?
– Всё-таки взрыв произошёл.
Беру карточки и ухожу. Мне совершенно не верится, что Марьяна могла стать причиной взрыва. Она девушка исполнительная, за ней прежде глупых поступков замечено не было. Возвращаюсь к себе, и снова… Будь у нас помещение побольше, возможно, я бы не слышала столько. Но в наших стеснённых условиях порой и не захочешь, а подслушаешь.
– Я не оставлял горелку! – сдавленным голосом произносит Лебедев. – на кой чёрт мне это надо?
– Если не признаешься, меня уволят! – это Марьяна.
– Может, ты сама и оставила, просто забыла?
– Мой больной поступил на час раньше. Я была там задолго до тебя!
– Марьяна, я выключил, – упрямится Валерий. – Честно!
Качаю головой. Ну до чего же он всё-таки… А, с другой стороны, почему врач должен признаваться в том, чего не совершал? Конечно, Завгородная не хочет работу потерять. Но если в самом деле она виновата и просто пытается свалить на Лебедева? Да, непросто будет разобраться.
– Элли, ты чего такая замученная? – с улыбкой спрашивает меня Артур.
Господи, как же я рада его видеть! Хватаю за руку и тащу в свой кабинет, пока никто не видит. Там, закрыв дверь, обнимаю и прижимаюсь.
– Что такое, милая? – Куприянов обхватывает меня своими большими сильными руками.
– Я такое узнала про Кузнецова… – говорю ему доверительным тоном.
– Что именно?
Хочу ответить, но вспоминаю: некоторое время назад здесь колдовал спец от начальника службы безопасности. Тут же отстраняюсь от Артура, хоть и понимаю, что если секретная камера видеонаблюдения это зафиксировала, то отпираться бесполезно. Хотя… да пошло оно всё! Я влюбилась! Что, права не имею? Но для разговора прошу Куприянова прогуляться со мной до крыши.
– Кузнецов потерпел поражение в борьбе с Алиной Шпильман, – рассказываю Артуру, сначала объяснив некоторые детали, – за власть над подчинёнными.
– С его стороны это было глупо: её отец – владелец частной клиники, разве не так?
– Вот именно, – вздыхаю. – И то, что она мне сообщила, объясняет его поведение.
– Но ты разве не проверила его перед тем, как принять на работу?
– Ведь его рекомендовала сама Копельсон-Дворжецкая, Артур, как ты не понимаешь! И даже если бы он просто с улицы зашёл, это бы ничего не изменило. Кузнецов – один из лучших врачей России! Я обрадовалась возможности работать рядом с таким человеком. Видел бы ты, как он полчаса назад спас парнишку, зашив ему раненое сердце!
– Ты хотела произвести на него впечатление, – спокойно говорит Куприянов. – Бывшая студентка нанимает опытного врача, знаменитость.
– Возможно, – вздыхаю после паузы. Если бы Артур сказал это с иронией, обиделась бы. Но он произнёс слова серьёзно.
– Шпильман заподозрила у него болезнь Альцгеймера, – озвучиваю ту самую страшную новость, которая тяжёлым камнем легла на мой разум и сердце. – Попросила обследоваться. Но Трофим Владимирович вспылил и уволился. С тех пор он с ней не разговаривает.
– Ты должна уволить его, – говорит Артур.
– Она не была уверена.
– Он не выдерживает напряжения. Бродит по коридорам, потому что забывает, куда шёл.
– Великим людям свойственна рассеянность.
– Кузнецов опасен для больных!
– Артур… вряд ли я смогу. – Я… очень уважаю Трофима Владимировича. Я… не смогу уволить его.
– Решение принимать только тебе, милая, – успокаивающим тоном произносит Куприянов. – Я поддержу тебя в любом случае. А теперь, прости, мне надо работать.
Остаюсь на крыше, продуваемой сырым питерским ветром, совсем одна. Думаю, думаю, как поступить.