Неделя ожидания тянулась долго. В конце её Надёжка хватилась, а в избе не прибрано, полы грязные. В пятницу после работы устроила при моргаске стирку. В субботу отскоблила полы до желтизны и заставляла ребят разуваться у порога, чтобы лишний раз грязь из сеней не таскали. Вроде всё сделала, а в воскресенье пришла новая забота: чем угостить гостя? Опять пустым чабрецом?! Уговорила свекровь истратить полтора фунта пшеничной муки, которую та берегла на пасхальный кулич. Немного масла конопляного нашлось... Напекли они всё-таки горку блинов.
Ждали-ждали Дмитрия Ивановича и прозевали. Даже Сашка не успел убежать, когда увидел гостя под окном. А Надёжка, выйдя на крыльцо, чуть не упала от удивления: рядом с крыльцом стояли сани, а на них один мешок, второй и живые ярка с баранчиком. От удивления её распирал смех. Она не могла поверить, что Дмитрий Иванович, которого на базаре называли барином, сам притягал из Пронска такую поклажу!
– Вот, Надюша, принимай новосёлов, – улыбчиво сказал Савин, – обзаводись хозяйством. Пора. Уже год почти прошёл, как война закончилась, а у вас никого из животных нет. Без них трудно в сельской местности... Баранчика и ярочку можно оставить на племя. Хозяин на базаре сказал, что у них скоро детки будут. – Он начал развязывать сиреневоглазых животин, Надёжка стала помогать ему и вдруг зашлась смехом. Дмитрий Иванович удивлённо посмотрел: мол, что с тобой?
– Посмотрите, – едва сдерживая смех, сказала Надёжка, – баранчик-то двухснастный...
– Да, действительно, – тоже засмеялся Савин. – Ах, бородатая шельма! – незлобиво ругался он, видимо, вспоминая базарного прощелыгу. – Бракованный товар подсуропил!
Смеясь, они загнали овец в стойло, где когда-то стояла корова, и вернулись на крыльцо, занесли мешки в избу. Сашка, увидев Дмитрия Ивановича, спрятался в кухне, а младшие выглядывали с печки, сделав меж занавесок небольшую щель. Они жадно и напряженно смотрели, как гость достаёт из мешка еду: один полотняный мешочек, второй, завернутый в жирную бумагу кусок маргусалина. Как и в прошлый раз, достал треску, да не одну, пряников большой кулёк и два куска мыла. Опорожнив мешок, сказал:
– А второй можно не пересыпать. Тут картошка.
Увиденное не укладывалось у Савиных в голове. Акуля смотрела то на продукты, то на гостя и удивлённо хлопала глазами. Надёжка не выдержала, ушла к Сашке и там уж не смогла сдержаться, дала волю слезам. В избе установилось оцепенение, никто не знал, что делать. Первым пришёл в себя Дмитрий Иванович. Он заглянул в кухню, вывел оттуда Надёжку. Хотел обнять и успокоить, но встретился взглядом с Сашкой, сказал невесело:
– Не надо плакать... Приготовь что-нибудь ребятам.
Вы читаете продолжение. Начало здесь
Она молча утерлась, вздохнула, начала разбирать продукты и позвала Сашку:
– Санек, сбегай к тётке Вере, попроси у неё сенца овечкам, а я пока что-нибудь придумаю.
Сашка потихоньку оделся, исподтишка поглядывая на гостя, по-хозяйски усевшегося на лавке, и вышел в сенцы. На какое-то время установилось молчание, а потом вдруг Акуля заголосила ни с того, ни с сего. Она подошла к Дмитрию Ивановичу, обняла его, стала целовать в макушку и приговаривать:
– Батюшка наш желанный... Сколько дней и ночей молилась за тебя, сколько слёз горьких пролила и бесконечных дум передумала. Услыхал Господь молитвы! До последнего вздоха буду молиться. Спаси тебя Христос, сохрани навеки-вечные...
Не ожидавший такого излияния благодарности, Дмитрий Иванович не знал как освободиться от объятий Акули: не оттолкнёшь, но и вдыхать кислый запах повисшей на плечах старухи не хотелось, и он, легонько отстраняясь, приподнялся, спросил у Надёжки:
– Надюша, чем помочь?
Она не успела ответить, а старуха опять запричитала:
– Что ты, батюшка, мущинское ли дело – стряпать?! Ты, милый, отдыхай, какую страсть всего привёз. Мы и сами теперь управимся.
Что правда, то правда: надоело Савину готовить, особенно в последнее время, когда поселился в Пронске, где приходилось обживаться с нуля, хотя он многие годы жил один и научился обходиться малым. Ведь уже десятилетия прошли с тех пор, когда он был женат и не заботился о питании. Тогдашняя беспечность продолжалась целых три года, пока они с женой надеялись увидеть ребёнка, но так и не дождались. Вместо него – взаимные упреки, переходившие частенько в оскорбления, и как следствие – развод. А потом учеба в Академии связи, мотания по стране, война. И вот ему уж полсотни, а ни жены, ни детей, ни своего угла... В этот вечер Савин уходил из Князева не столь поспешно. Он привык к Надёжкиной семье, её обитатели привыкли к нему, и никто не желал расставания, словно недолгое время до следующего выходного, проведенное без известий, могло навсегда остаться невосполнимым. Когда Надёжка вышла проводить гостя, то на крыльце долго-долго всматривалась в его лицо, взгляд её казался необычным, и он заметил это, заботливо спросил:
– Что с тобой?
– Это я так что-то... – стеснительно откликнулась она и покраснела, не зная, что ещё сказать.
Он ничего не стал выспрашивать, спустился с крыльца, подцепил верёвку саней, но она остановила:
– Мить, ну что ты... Не срамись с ними! Вечером я бы привезла... – сказала заботливо и на полуслове осеклась, почувствовав, что ляпнула что-то не так, как хотела, и теперь он мог подумать, что она легкомысленно напрашивается в гости.
– Ну что ты – мне это совсем не трудно... И стыдиться нечего... – Он понял, что она непреднамеренно оговорилась, тем не менее, мысль о возможности увидеть её у себя – разволновала, и, пока неторопко шёл до Пронска, не мог успокоить себя, придумывая и отвергая разные варианты этой встречи.
Проводив Савина, Надёжка сразу вспомнила о «порченном» баране… Пошла к Мать-Груньке, просить зарезать его. Тот долго не заставил упрашивать себя. Не прошло, наверное, и часа, как они уж угощались печёнкой, а когда Васёк, наевшись, ушёл, Надёжка собралась к сестре. Пришла, а та сразу с вопросом:
– Чего одна-то? – спросила Вера. – Ухажёра чего же не привела?!
Надёжка рассмеялась:
– Он давно ушёл.
– Как же это я просмотрела?! – искренне удивилась Вера, и этим ещё более развеселила сестру.
– А ты думала – он ночевать останется.
– Ну, уж это ваше дело. Указывать не могу... Чего пришла-то?
– Мясца принесла. Барана сегодня зарезали.
Вера посмотрела на сестру как на сумасшедшую:
– Откуда у вас баран-то взялся?! Чего мелешь?!
– Митя привёз... Ещё ярка во дворе стоит! Да к тебе Сашка за сеном прибегал. Разве ничего не сказал?
– Ничего... Я подумала, что матрас хотите набить, чтобы любовничать мягче было.
– Вот и не угадала. Об этом и разговора никакого. Дмитрий Иванович продуктами завалил. Я уж и думать не знаю что.
– Проходимцев ныне хватает...
– Он не похож на такого. В годах уже, зато у него денег тьма-тьмущая. Инженером на заводе работает.
Вера слушала сестру и не знала, что делать: радоваться или печалиться? Ей не верилось в её способность к иной жизни и в то, что чужой человек может запросто поделиться чем-то, не прося ничего взамен. Что это есть божий знак – Вера не сомневалась, но не понимала, почему перст Господний выбрал именно Надёжку, и чего в этом больше: хорошего или плохого?!
– Сноха когда обещала вернуться от матери из госпиталя? – спросила Надёжка после долгого и неловкого молчания и заметила, что Вере не особенно хочется говорить и слушать о Дмитрии Ивановиче.
– Галя-то?! – переспросила Вера, словно была ещё сноха. – Помоги ей Господь, исцели её раны душевные... – Она замолчала, прислонилась к простенку. – Третий день девки нет... Как бы чего не случилось! Говорила ей, чтобы после поминок поехала, а она заупрямилась... Распутица ей нипочём, хотя и понятно.
– Ничего, обойдётся, – вздохнула Надёжка. – Мясо-то убери, что я его держу!
– Вот за это спасибо... А то завтра поминать надо, а у меня на стол поставить нечего.
– Хочешь, чугунок пшённой каши сварю? – предложила она, а Вера ещё сильнее удивилась:
– Спасибо тебе, конечно, но помяни моё слово – это всё не к добру. Мало ты бед натерпелась?! Помнишь, тебе Павел с фронта денег прислал? Как вы все радовались, а после что вышло? А-а? Так что не надо нам ни мяса вашего, ни каши.
– А я ему верю! – упрямо сказала Надёжка. – Ведь он сам несчастный. Разве кто другой на его месте стал бы чужую семью кормить?! А он ничего не жалеет... Ты бы видела, как он на ребят жалостливо смотрит!
– Да он кем угодно прикинется... Ведро слёз нальёт, короб слов любезных наговорит и оставит брюхатой... Потом ищи его свищи. Так что неси мясо назад. Не нужны нам такие подарки!
– Думай как хочешь! – Надёжка повернулась к двери и ушла обиженной.
Только наутро Надёжка поняла, почему сестра сделалась такой мнительной и необычно раздражительной. Она устала от жизни. И на сестру не обижаться надо, а помогать ей: словом и делом. Поэтому, когда уходила на работу, попросила Акулю потушить мясо, и хоть этим, но помочь Вере. А сразу после работы заторопилась к сестре и чугунок прихватила.
Надёжка хотя и думала о сестре, но мысли о Дмитрии Ивановиче. С появлением его в своей жизни она почувствовала в себе неясную пока надежду на то, что он возьмёт на себя – хоть немножко – часть забот. Она мечтала хотя бы об одном таком дне, когда станет беззаботной, когда не надо будет ни о чем думать, ни о ком заботиться, счастливо сознавая в душе, что есть такой человек, способный заменить её, он не подведёт и всё сделает как нужно, ему можно доверить и себя, и ребят, и свекровь.
В очередной раз Дмитрий Иванович собрался в Князево, не дожидаясь выходного, вспомнив, что у Надёжки закончился керосин. Был четверг. Сразу после работы он заглянул домой, вместо гостинцев налил бутылку керосину, ещё в обед вспомнив, как Акуля жаловалась, что скоро опять будет нечего залить в моргаску, и вышел на улицу. В Пушкарской слободе мощёный большак успел подсохнуть, но за слободой снег перемешался с грязью, только косогор вдоль лощины бурел прошлогодней травой и мягко пружинил под ногами. Савин не знал, зачем и почёму шёл в Князево именно сегодня: не затем же, в конце концов, чтобы отнести бутылку! Видно, что-то ещё подвигло на это, и это «что-то» он не мог объяснить себе.
В сегодняшний неожиданный визит Савина Надёжка окончательно поняла его, у неё мелькнула обнадеживающая мысль, что все они нужны ему, поэтому и заботится, и не жалеет ничего. Даже если это не так, то теперь Надёжка хотела в это верить и этим жить, она не могла ошибиться, глядя, как он, наскоро похлебав картофельного супу, поднялся из-за стола.
‒‒ Ты куда? – спросила Надёжка.
‒‒ Пойду плетень за двором поправлю…
Но работал он недолго: постучав за двором топором, вернулся.
– Ну вот, теперь и мне можно спокойно домой возвращаться! – сказал Савин на крыльце. – До свидания, Надюш! – Он хотел поцеловать её, но она попятилась, а он повторно прижал к себе и всё-таки добился внимания.
Поцеловавшись, они стояли, казалось, не дыша, пока она не зашевелилась:
– До завтра!
Он согласно кивнул, по-военному ловко повернулся и беззвучно пропал в наступавшей тёплой ночи, словно и не было его рядом в этот вечер. Вернувшись в дом, Надёжка, стараясь не шуметь, разделась, забралась под одеяло, но уснуть долго не могла, а когда всё-таки сон одолел, увидела в избе Павла... Он напряженно сидел на лавке и удивленно смотрел на неё, полураздетую. Смотрел и молчал: пристально, угрюмо. Надёжка поняла, что он сейчас начнёт бить, и желала одного: быстрее бы, чтобы не тяготиться ожиданием. Она не хотела и не пыталась оправдываться, не ждала от него пощады. Только одного не понимала: как смогла, осмелилась при живом муже с кем-то целоваться?! Это не укладывалось в голове. Пока она ожидала наказания, в избу вошёл Григорий. В руке он зажал чересседельник и, взглянув на сына, насмешливо спросил: «Чего ждёшь-то, телок?!» ‒ «Не могу, батя. Рука не поднимается». ‒ «А я смогу. Такую к-ву учить надо!» Григорий охлестнул конец сыромятного ремня вокруг ладони, покрепче утянул его и, ни слова более не говоря, жиганул по голым плечам снохи. Второй удар пришёлся чуть ниже, но и через рубашку Надёжка почувствовала, как ожгло кожу, словно не ремнём стегал свёкор, а бил суковатым колом... Третий удар опять пришёлся по плечам, и Надёжка не выдержала боли, закричала, умоляюще посмотрела на Павла... Но он потупил взгляд и не отозвался, вместо него на помощь подбежала Акуля. Она повисла у Григория на руке, заголосила: «Ты что же и мертвый-то покоя не даёшь?! Долго ещё терзать-то нас будешь?!» ‒ «Чего, чего? Ишь как осмелела?! – перекинулся Григорий на жену. – Покоя им не даю! Я вам такой покой покажу – навсегда прицыкните!» И тут Павел не выдержал, поднялся с лавки и оттащил отца от матери, отобрал чересседельник и тихо, как самому себе, сказал: «Не шуми, бать. Пойдём отсюда – лишние мы…»
Надёжка встрепенулась ото сна, но Павел и свёкор, как живые, продолжали стоять перед глазами, и она невольно вглядывалась в сумеречность рассветного утра, прислушивалась к посапыванию ребят на печке, чтобы отвлечься, даже перевернулась на другой бок, но более заснуть не смогла. Оделась, вышла во двор, постояла у ярки, но быстро вернулась в избу, потому что в тёмных углах двора опять кто-то почудился. Затопила печь. Пока огонь разгорался, она недвижимо сидела на лавке, погрузившись в полузабытье. Перед глазами то появлялись, то исчезали Павел, свёкор, Дмитрий Иванович, Зина-почтальонка порхнула ни с того, ни с сего и пропала, оставив в памяти вопрос: «Ты никак замуж собираешься?» – от которого Надёжка невольно рассмеялась. И неожиданное это веселье ужилось в ней, даже сохранилось на весь день, пока она потом перебирала картошку в буртах. Даже нудная эта работа не вытравила нечаянную радость, а помогла забыть ночные видения и наполнила душу нетерпеливым ожиданием.
Возвращаясь с поля, она на подходе к дому услышала звон пилы. И чем ближе подходила, тем сильнее этот звон радовал душу и, отражаясь, казалось, плыл над землёй... Она сразу прошла за двор и увидела Дмитрия Ивановича и Сашку, пиливших дубовые брёвна.
– Это где же вы дров-то взяли? – насторожённо спросила она у Сашки.
– Дядя Митя привёз!
– Да, Надюш, всё законно… Машину дров на заводе помогли оформить.
То ли на разговор, то ли из любопытства вскоре за двор пришла Акуля с Нинушкой и Бориской, сели в сторонке, смотрят на работающих, улыбаются. Через некоторое время Акуля подала голос:
– Хватит, хватит – ишь какую страсть набузовали! Пойдёмте ужинать.
– Бабушка, сперва надо поленья в рядок сложить! – напомнил раскрасневшийся Сашка. – Вдруг дождь пойдёт – намочит!
Надёжка рассмеялась:
– До следующей зимы высохнут… Сашок, а с каких это пор ты стал таким заботливым? – Она хотела похвалить сына, а тот застеснялся и обиделся.
– Не хотите, так и не надо... Больше ничего делать не буду! – сказал он угрюмо и демонстративно сел рядом с бабушкой.
– А ну перестань капризничать! – Надёжка хотела покружить сына, но тот увернулся и набычился.
Дмитрий Иванович поглядывал на них и не знал, что делать. Акуля это заметила и подошла к нему, ухватила за рукав гимнастерки:
– Пойдём, андел ты наш, ужинать, пойдём.
– С удовольствием, Акулина Михайловна, вот только прежде надо дрова убрать. Ведь Сашок прав: дождь пойдёт – намочит.
– Пусть будет по-твоему, хотя сейчас не осеннее время, – согласилась Акуля и призвала на помощь внучат: – А ну, ребятки, налетайте, не ленитесь!
Ужинали, как и работали, – вместе. После ужина, когда ребятишки забрались на печку, а Дмитрий Иванович собрался уходить, Акуля шепнула ему:
– Остался бы... Какой интерес мужчине одному перебиваться?!
Слова Акули смутили откровенностью, но смущение Савин постарался скрыть, хотя это и не получилось полностью; выдало навалившееся вдруг молчание. И чем дольше он молчал, тем неуютнее чувствовал себя. Надёжка поняла это, когда он сказал не сразу, но горделиво:
– У меня пока своя крыша над головой есть… Надюш, проводи, пожалуйста!
Когда Надёжка через полчаса вернулась, старуха съехидничала:
– Он случаем не контуженный?!
– А если контуженный, то что?
– А то, что таким бабы не нужны... Видала, как он в Пронск-то стреканул! Знать, слабость за собой чувствует. Справного мужика от бабы арапником не отгонишь, а этот, чуть стемнеет, к себе бежит. В следующий раз спроси у него: лежал ли в госпитале? Если лежал, то с каким ранением? Может, у него всё мужское напрочь оторвано.
– Да он и на фронте-то толком не был – на аэродроме самолеты чинил, – давилась смехом Надёжка. – Хотя кто его знает: ведь он молодым ещё на одной войне побывал. Вот завтра придёт – спроси у него.
– У, бесстыжая, – Акуля замахнулась тряпкой на сноху, но более сама стушевалась и ушла в спальню, не решаясь более надоедать. В последующие дни она не вмешивалась в их отношения: то ли не хотела, то ли убедилась, что по её ничего не будет.
Дмитрий Иванович остался ночевать через неделю, почти перед самым маем. К этому времени установилась чуть ли не летняя теплынь, на большаке даже пыль появилась, только деревья пока не распустились... После визита, когда Акуля оставляла ночевать, он продолжал ходить каждый день. Придет, поужинает, что-нибудь по хозяйству сделает. Понемногу разного инструмента наносил: и пила лучковая появилась у Савиных, и топор, наточенный по-настоящему, долотца появились, стамесочки фигурные... Каждый вечер Надёжка провожала Савина до расставанных ветел, никак каждый вечер не могла с ним расстаться. А в субботу, когда Дмитрий Иванович привычно вернулся с работы как к себе домой и, перекусив, присел на крыльце, решив наточить старую двуручную пилу, то неожиданно спросил у вышедшей к нему Надёжки:
– Акулина Михайловна не будет против, если сегодня останусь у вас ночевать? Погода установилась тёплая – я бы с удовольствием поспал на вольном воздухе в сарае.
– Как хочешь... Только там не прибрано.
– А мы порядок наведём. Главное – топчан есть, а остальное полбеды.
Он не закончил точить пилу, а Надёжка уж начала наводить убираться в сарае. Вскоре пришла на помощь Акуля, и, как показалось ему, старалась она даже больше снохи. Спать в этот вечер улеглись поздно: пока провозились с уборкой, да и вечера стали долгими, а солнце в последние дни словно забыло дорогу к горизонту. Когда стемнело, Дмитрий Иванович пожелал всем спокойной ночи и отправился в сарай. Надёжка закрыла за ним в сенцах дверь, вернулась в избу и услышала шёпот свекрови:
– Сейчас же иди к нему! Зачем вернулась? Меня, что ли, давно не видала?!
– Мамань, не венчанные мы... Не по закону это, совестно.
– Где вам венчаться, коли церковь опять закрыли! У властей свои законы!
– Тогда хоть расписаться надо, чтобы по-людски было.
– А без Егоркиной штампы разве не проживёте? Нашли Святителя!
– Всё равно нехорошо...
– «Хорошо», «нехорошо» – вот заладила. Съест он тебя? Говорю – контузия у него, а мужику всё равно будет приятно... Пойдём закрою за тобой и до утра – стучи не стучи – мизинцем не пошевелю.
Она покорно вышла в сени и, подталкиваемая Акулей, оказалась на крыльце. Свекровь выглянула из двери и громко, чтобы слышал Дмитрий Иванович, сказала напоследок:
– Ватное одеяло взяли бы – зори-то покамест холодные...
Надёжка промолчала, насторожённо присела на скамейку и не знала, что делать. Она слышала, как Акуля, хлопнув задвижкой, некоторое время топталась у двери, а потом ушла в избу, видимо, посчитав своё дело сделанным. Минуту ли, полчаса ли Надёжка сидела на крыльце одна, пока не услышала тихо скрипнувшие ворота сарая и не почувствовала на своём плече тёплую руку Дмитрия Ивановича.
Продолжение здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Вы читали продолжение. Начало здесь
Главы из первой книги романа "Провинция слёз" читайте здесь (1) и здесь (2) и здесь (3) и здесь (4) и здесь (5) и здесь (6) и здесь (7) и здесь (8)