Высокий, чисто выбритый мужчина неторопливо шёл по базару, поскрипывая начищенными хромовыми сапогами. Своим нездешним видом он невольно привлекал внимание, выделяясь среди ватников и кожухов местного люда тёмно-серым драповым пальто и богатой островерхой папахой из чёрного каракуля. Мужчина легонько насвистывал, посматривал по сторонам, и было видно, что пришёл не за покупками, а скорее по довоенной привычке посещать в воскресные дни базар. Как человеку приезжему, ему, очевидно, хотелось познакомиться с местными обычаями, приглядеться к людям, но народу в этот день собралось мало: десятка два продавцов, а покупателей и того меньше. Они стеснительно прятали носы от мартовского ветра, не по-весеннему жгучего, и почти ничего не покупали, лишь приценивались и, видимо, ждали того момента, когда торговки начнут расходиться, чтобы взять у них по дешёвке. Присматриваясь к стоящим за прилавками бабам, мужчина понимал, что большинство из них попали на базар случайно. Все они заглядывали в глаза, нахваливали немудрёный товар, и по их отчаянным взглядам было видно, что какой-то нестерпимый случай заставил продавать последнее, чтобы тут же купить самое необходимое.
Одна из продавщиц мужчине приглянулась, хотя ничего в ней не виделось особенного: ватник, выцветший полушалок, как и у всех, задубелое от ветра и мороза лицо. Лишь усталые карие глаза выделялись. Они смотрели вроде бы равнодушно и вскользь, но он разглядел в них отчаянную просьбу. Её глаза, казалось, кричали, умоляли: «Дяденька, купи, чего тебе стоит — купи. Три десятка всего!»
И он не смог пройти мимо.
— Сколько стоят у вас яички? — спросил, чуть улыбнувшись.
— Сколько и у всех...
— Толковый ответ... А что же вы купите на вырученные деньги?
— Что надо, то и куплю... Спичек и мыла дома нету, керосин закончился... Чего ты, мил-человек, голову морочишь?! Будешь брать, так бери, а то уж базар расходится!
— Хорошо, я покупаю... Пойдёмте, пожалуйста, отнесём ко мне домой.
— Какой ловкий! А может, ты что-нибудь учудишь?!
— Неужели я похож на злодея? Просто нет с собой сумки.
— Зачем тогда на базар припёрся? Делать, что ли, нечего!
— Хорошо. Заходить не будешь, подождешь на улице. Это тебя устроит? — спросил он, неожиданно перейдя на «ты», проникнувшись её бесцеремонностью и решив, что свойское обращение будет более уместным.
— Ладно...
— Тогда хотелось бы познакомиться... Меня зовут Дмитрий Иванович... А тебя?
— Надей... А кто Надёжкой называет.
— Вот и хорошо. Пойдём, Надюша.
На выходе им наперерез заторопился безногий инвалид на низенькой тележке. Колеса тележки прошикались в снег, инвалид неистово отталкивался деревяшками и кричал на весь базар:
— Барин, барин, обожди... Подай на хлеб Христа ради!
Дмитрий Иванович остановился, достал из кармана армейских галифе трёшницу, отдал калеке:
— Возьми, браток...
— Спаси Христоc, — трижды поклонился калека, но, стоило Надёжке и её неожиданному знакомому выйти за ворота, сразу забыл о благодетеле, покатил к дальнему прилавку, где толпились несколько пацанов, шпанистых на вид.
— С кем живёшь-то? — поинтересовался Дмитрий Иванович, когда они отошли чуток в сторонку.
— С детьми и свекровью.
— Муж есть?
— На войне погиб... Нам далеко идти?
— Нет. Почти рядом. Видишь двухэтажный домишко... В нём я и обитаю. Комнату от завода дали, я ведь приезжий... Так ты зайдёшь или нет?!
Надёжка остановилась, начала ковырять валенком снег и вдруг увидела, что из дырки выглядывает чулок... От стыда она не знала, куда деть себя. Захотелось одного: поскорее уйти от этого странного мужика. Чего он прицепился?
— Последний раз спрашиваю, — не глядя на него, предупредила она. — Будешь покупать или нет?!
— А где ты живёшь?
— Зачем тебе знать?!
— Вдруг в гости приду!
После такого разговора Надёжка поняла, что зря проходила на базар, отпрашивалась у бригадира, лезла ему на глаза. От нахлынувшей обиды она не сдержалась:
— Кто тебя ждёт, кому ты нужен! В гости ему захотелось, а нам в моргаску залить нечего!
— Вот тебе деньги, — Дмитрий Иванович достал из портмоне две сотенные бумажки. — Купи, что нужно.
Она решила, что он смеётся, а он действительно подал деньги и стеснительно посмотрел на неё.
— Три десятка не стоят таких денег. Не возьму!
— Пожалуйста! А яички неси детям, накорми их.
Когда он сказал о детях, каких совершенно не знал, Надёжка впервые по-настоящему посмотрела на стоявшего перед ней мужчину, необъяснимо заволновалась и почувствовала себя виноватой перед ним... Деньги не взяла, но и уйти сразу не посмела, словно ждала от него какого-то особенного слова, такого, какого давно не слыхала, но очень хотела услышать.
— Так где ты всё-таки живёшь? — переспросил Дмитрий Иванович.
— Недалеко здесь... В Князеве.
— А фамилия как?
— Савина...
— Савина?! Интересно. Значит, мы однофамильцы... Вечером дома будешь?
— Где же ещё.
— Тогда жди гостя...
Надёжка возвращалась домой и не понимала, что происходит. Почему сегодняшний день так не похож на все предыдущие за несколько последних лет. А вот чем не похож ― объяснить не могла. Тем, что впервые за много-много лет побывала на базаре? Или тем, что незнакомый мужчина разговаривал с ней как с женщиной? Скорее всего — второе, потому что всю войну мужики смотрели на неё как на крепкую лошадь, для иных взглядов имелись молодые девки, не обломанные жизнью, выросшие и повзрослевшие за войну, вопреки всем бедам. Они даже неожиданно переросли своих корявых военных сверстников и, предназначенные судьбою для тех, большинство из которых не вернулось с фронтов, не смогли занять природой уготованное место, заставляя томиться обманутые души и тела. Что же оставалось делать тем, кто, испытав короткое счастье замужества и ставши вдовами, теперь единственное своё спасение видели в детях-сиротах да немощных стариках. Постоянные заботы о еде да одежде не оставляли ни времени, ни сил ни на что другое. О мужиках, минуте свободного времени, когда можно прилечь и ни о чём не заботиться — и думать не смей. Нет, надо постоянно что-то делать, куда-то спешить, чем-то надрываться, будто без последнего, отчаянного усилия жизнь остановится, достигнутое таким напряжением в один миг рухнет, рассыплется в прах и никогда не будет восстановлено.
Поэтому в сегодняшней встрече Надёжка видела открытую для себя опасность и теперь думала, как защититься от неё, перехитрить, отвести в сторону. Иначе жизнь её семьи, кое-как налаженная без мужа и свёкра, ещё теплившаяся и отчаянно поддерживаемая и охраняемая от проделок судьбы, растворится в горестной неопределенности, превратится в сплошное сожаление и не будет от него спасения до последнего вздоха. Чем так мучиться, не лучше ли прежде подумать, чем сделать следующий шаг. Ведь всякому известно, что ощупкой идти надежней, чем ломиться напролом.
Надёжка радовалась, что сумела разглядеть опасность, и теперь смеялась над собой, вспоминая Дмитрия Ивановича: «Ах, старый хрыч! В гости ему захотелось! Деньгами хотел замаслить — желанный какой. А мы ни в чьей жалости не нуждаемся!» Она почти бежала Пушкарской слободой, но яйца в кузовке, обвязанном платком, несла осторожно. Не беда, что не продала. В следующий базар ещё сходит. Зря, что ли, в Нижнюю слободу дрова возила, несколько ночей не спала. Скоро половодье начнётся, тогда не особо в лес сунешься, заработать станет негде. Конечно, яйца не картошка: их съела и облизнулась, а от картошки весь день сытой ходишь. Но картошки давно не осталось, и сейчас ей захотелось именно яичницы-глазуньи с хрустящими краешками, плавающей в душистом конопляном масле. Вот придёт и истратит целый десяток, чтобы на всех хватило. Решив так, она подготовилась к недоброжелательности Акули, хотя чего от неё ждать ласкового слова: свекровь на всю жизнь и остается ею. Не матушка родная. Правда, после смерти Григория, во всех житейских вопросах последнее слово оставалось за Надёжкой, а Акуля не противилась этому, положившись на работящую сноху. Поэтому она всерьёз ничего не скажет, но коситься всё-таки будет. Да только Надёжка привыкла к этому и не обижалась: хоть с ребятами сидит — и то ладно.
Так всё и вышло, как предполагала. Акуля надулась, когда увидела, что сноха пришла, ничего не продав, и удалилась в спальню, и только оттуда подала голос, словно обиженная собачонка из подворотни:
— Теперь будем без огня сидеть и на холодной печи замерзать!
Надёжка ничего не сказала, не стала распалять недовольство, спросила у Сашки:
— Как вы тут, ребятушки, без меня обходились?
— Я-то ничего, а Бориска с Нинкой дрались весь день — опорки делили, хотели на улицу удрать!
— Подождите, ребятки, — обняла Надёжка подошедших Нинушку и Бориску, — сейчас мы яичницу устроим. Наедимся, так уж наедимся. Сашка, беги за дровами — разжигай печку. А ты, — шепнула Бориске, — зови бабушку, скажи ей: «Иди, бабушка, помогай маме!»
Ребята разбежались по делам, а Надёжка скинула ватник, платок и стала щепить сухое полено. Пока занималась, молча подошла Акуля, вздохнула:
— К Фокиным, что ли, сходить? Они сегодня поздно топили: глядишь, угли остались.
— Сходи, мамань...
Через полчаса все сидели за столом, цепляя ложками яичницу и подчищая хлебом сковородку. Все радовались, только Надёжка хмурилась. И было отчего: семь яиц оказались испорченными, пришлось выбросить, а всего из трёх десятков осталось только тринадцать штук, и из них, быть может, половина негодных. Вот и верь после этого людям. Ведь старуха, платившая яйцами за дрова, клялась-божилась, что яйца свежие, только что из-под кур, а они, наверное, прошлогодние. Обидно, конечно, и обиднее всего, что обманули, будто на всю жизнь хотели обогатиться... Поэтому и вспомнила сейчас встречу на базаре и с радостью подумала о том, что не успела продать яйца, а то была бы такая стыдоба! Вспомнила она и обещание нового знакомого прийти в гости. Незаметно все её мысли настроились на одно: она представляла, что за человек, этот Дмитрий Иванович, откуда он, где прежде жил, есть ли у него дети? А может, он женатый, приехал в Пронск на время и от безделья решил поразвлечься, позубоскалить.
Но все эти волнения и сомнения казались приятными, они волновали, наводили на размышления, рождали мечты, в них она возвышалась до необычного состояния души и невольно одергивала себя, приземляла чувства и старалась думать о повседневной жизни, в ней по привычке искала спасения, ибо по-другому жить давно не могла и не умела. Что привычно, то не страшно, казалось ей, хотя страшна и нелепа сама оскорбительная привычка.
Занявшись домашними делами, Надёжка зачем-то вышла в сени, в чулане глянула из оконца на большак и смутилась, застеснялась самою себя, словно сделала что-то необыкновенно предосудительное. Вернулась в избу, села на лавку, вспоминая за чем ходила в чулан, а когда вспомнила — вернулась и, ругая себя, ещё раз заглянула в оконце... С этого момента она ничего не могла с собой поделать, гадала: придёт или нет?! А пока умыла ребят, одела почище. Тайком от Акули исчеркала красным карандашом плотную бумажку, у зеркала подрумянила щёки, надела белую кофту и накинула на плечи полушалок. Свекровь заметила необычное поведение снохи, долго присматривалась к ней, а потом удивилась:
— Девка, не заболела ли? Ишь, как щёки-то горят!
От её слов она покраснела по-настоящему, сделалась кумачовой, не зная, что ответить.
— Куда так вырядилась-то? — продолжала цепляться Акуля.
— К нам сегодня должен начальник из Пронска прийти... Он в собесе работает — обещал помочь, — не сказала — выдохнула она.
— А чего же до сих пор молчала?! Я как клуша сижу, ничего не ведаю!
Акуля ушла в спальню, хлопнула крышкой сундука, разговаривала там сама с собой:
— Это надыть... Начальник придёт, а она сидит, глазами хлопает. Всякий стыд потеряла. Как ходит занюханной, такой и перед чужим человеком не стыдится показаться!
Вышла приодетой и напустилась на сноху:
— Чего ждёшь-то?! А ну иди юбку смени, надень ту, что из Егорьевска-города Павел привез... Я, что ли, буду думать о тебе, дитятка какая! И ребят обиходь — Бориска сопливый ходит, а у Нинки вся рожа в сапухе... А ты, — повернулась она к Сашке, — бери мои валенки и беги на улицу — нечего тут под ногами мешаться да во взрослые разговоры встревать!
Не заставляя себя упрашивать, Сашка охотно оделся и выскочил из избы. Прошло около часа, когда он поспешно раскрыл дверь и позвал:
— Мамка, мамка!..
— Ты чего? — испуганно поднялась Надёжка с лавки.
— Иди встречай... Жених идёт!
Не дожидаясь, что скажет мать, Сашка зло хлопнул дверью и убежал во двор, спрятался, не желая показывать слёзы и думая, что мать погонится, захочет наказать. А та и не думала бежать: нерешительно застыла среди избы, испуганно посмотрела на свекровь, словно спрашивала совета.
— Иди, милка, открой. Встрень гостя, встрень.
Надёжка крадучись вышла в сени, осторожно открыла дверь и выглянула на улицу. И действительно увидела давешнего знакомого, шагавшего вдоль порядка... Ступает неторопко, поглядывает на избы. Увидел у фокинского двора сноху, рубившую хворост, остановился, что-то спросил у Василисы. Та указала на дом Савиных и, пока он шёл к соседям, смотрела ему вслед удивленно и чуть насмешливо... И вот он совсем рядом, у крыльца: поправил папаху, обстучал сапоги и поднялся по ступенькам. Не дожидаясь, пока он постучит, Надёжка раскрыла дверь и встала перед ним, потупившись, еле слышно сказала:
— Проходите, мы вас ждём...
— Очень хорошо, — несмело сказал он, зашёл в сени и подождал, когда Надёжка закроет дверь.
Около избяной двери замешкались, пропуская один другого, неловко столкнулись, и, пригнувшись, стукнувшись головой о притолоку, он всё же на правах гостя первым вошёл в избу, отступил немного в сторону, позволяя пройти Надёжке, и поздоровался с Акулей.
— Здравствуй, батюшка! — поднялась та с лавки, поклонилась и сразу запричитала: — Войди, любезный, в наше бедственное положение. Сильно мы горемся какой год. Сынка моего на войне убили, трое сирот осталось, а сноха у меня хотя и работящая, да ведь всему предел есть!
— Мамань! — растерянно перебила Надёжка свекровь. — Ну что ты прямо...
— Зря лишнего говорить не буду: что есть, то есть! Раз человек послан по казённому делу, значит, не по своей воле. Если бы всё у нас хорошо складывалось, то кто бы его послал?!
— Никто не неволил! Сам напросился, — осмелела Надёжка.
— Да, да, — поддержал её Дмитрий Иванович и улыбнулся: — Никакого насилия. Абсолютно добровольно пришёл посмотреть, как ваши детки поживают.
Бориска с Нинушкой, наблюдавшие с печки за гостем, услышав, что о них вспомнили, задернули занавеску и притихли.
— Надюша, позови их! — попросил Савин и начал доставать из сумки гостинцы.
Он положил на лавку коробку спичек, два куска мыла, выложил солёную треску в пергаментной бумаге, а спустившимся с печи детям, насуплено вставшим в сторонке, подал кулёк пряников. Те вопросительно посмотрели на мать, молчаливо спрашивая разрешения взять угощение, увидели одобряющий кивок и на шажок приблизились к гостю. Первым оправился от стеснительности Бориска. Он взял у гостя кулёк и радостно выдохнул:
— Моя мнямня! — и хотел улизнуть, но был перехвачен сестрой.
Какое-то время взрослые смотрели на их возню, но вскоре Надёжка отобрала пряники, выдала по одному, остальные положила на стол и загнала ребят на печку, сказала, словно извинилась:
— Вот так мы и живём — не соскучишься с нами.
— Дети... Какой с них спрос! — попытался поддержать Надёжку Дмитрий Иванович и замолчал, не зная, что ещё сказать и как найти общую тему, и вдруг увидел всю нелепость своего положения, в какое попал он, пятидесятилетний человек, много повидавший в жизни. Зачем, ради чего или кого он притащился сюда? Какого рода затмение нашло, кто им правил в те минуты, когда обещал прийти в гости? И старуха, и вдова, и её заморённые дети показались такими жалкими, что, взглянув на себя со стороны, он и себя сейчас увидел таким же, даже, может, более жалким и смешным, ибо они находились в своей естественной обстановке, а он в ней являлся инородным телом. Наверное, поэтому он не знал, как вести себя и что говорить под испытующим взглядом старухи... Сноха ей, видно, что-то наврала о нём, и теперь в её старческом сознании всё перепуталось, она не могла объяснить появление неожиданного гостя и смотрела на него, как на икону. Он же не хотел ею быть, в душе смутно чувствовал, что и сам с готовностью поклонялся кому-нибудь. Видно, поэтому и пришёл сюда. Не мог не прийти... От волны размышлений его отвлёк голос девочки:
— Ещё хочу пляник...
— Надюша, дай дочке пряников, — первым откликнулся он на её просьбу. — И сыну дай. Сейчас не война, чтобы дети голодали! — Дмитрию Ивановичу было приятно видеть, с какой готовностью она отозвалась на его слова, и от этого сразу показалась понятливым, давно знакомым человеком, о каком мечтал всю жизнь. Он тотчас радостно подумал: «Вот она, моя икона, вот на кого надо молиться!»
— Сашке-то оставьте, — будто про себя сказала Акуля, когда Надёжка хотела все пряники отдать младшим детям.
Но та спохватилась, сказала виновато:
— И ему оставим. Всем хватит. Пряников много! — И отругала себя в душе, что только сейчас, после слов свекрови, вспомнила о старшем сыне, и сделалось нестерпимо жалко его, захотелось тотчас позвать, найти, чтобы быть всем вместе. — Сашка, Сашок, ты где? — позвала она, раскрыв дверь в сени.
Сашка слышал голос матери, но решил назло ей не отзываться. Даже если она нашла бы его, то он не пошёл, ни за что не стал бы сидеть в избе вместе с чужим дядькой, которого видел лишь издали, но и издали успел невзлюбить. Сашка хорошо помнил тот день, когда в семье узнали о смерти отца, помнил, как помирал дед. И если деда он почти не вспоминал, потому что сам видел, как его закопали в землю, то об отце думал часто, ещё чаще он снился с геройской звездой на груди, как у товарища Сталина. Всякий раз Сашка во сне узнавал отца, убеждался, что теперь нашёл его навсегда. Он приходил по дороге из Пронска, откуда сегодня притащился этот противный дядька, и Сашка сперва даже принял его за отца... Теперь Сашка понял, что ошибся, вспомнил, как учительница говорила на уроке, что чудес не бывает. Сегодняшнее разочарование оказалось самым сильным, какое испытывал он когда-либо. Поэтому и спрятался во дворе от стыда перед самим собой и не хотел показываться гостю, словно тот всё знал о нём.
Надёжка позвала сына повторно, но крикнула не так уверенно, будто догадывалась о его настроении. Это настроение передалось и ей. Чтобы как-то скрыть его, она достала из печи чугун с чаем, разлила по кружкам, угостила гостя. Мало-помалу Дмитрий Иванович разговорился, начал расспрашивать Акулю о жизни, будто к родной тётке пришёл. А после «чая» с заваркой из чабреца вернулось напряжение первых минут, поэтому решил распрощаться.
Когда Надёжка вышла на крыльцо проводить, он спросил:
— Надюш, не будешь против, если в следующий выходной ещё к вам приду?
— Какие у нас выходные? Я уж свой на базаре отгуляла, теперь к бригадиру и не подходи, — удивилась она и стеснительно перешла на «вы»: — Но вы, если хотите, приходите после работы. Вечерами мы всегда дома.
— Хорошо... До скорой встречи, — расставаясь, сказал Дмитрий Иванович и нехотя спустился с крыльца.
Надёжка смотрела ему вслед, пока он не растворился в темноте, а когда перестала различать, — долго прислушивалась к хрусту снега под его сапогами. Наконец всё стихло, и она сразу вспомнила о Сашке. Не заходя в избу, ощупкой вышла во двор, тихо позвала:
— Сашок, ты где? Выходи, ведь знаю, что ты здесь... Не терзай душу — выходи. Пойдём домой!
Голос Сашки раздался где-то совсем рядом:
— Один приду!
Она не стала спорить и уговаривать: знала — теперь вернётся. Вернулся он через несколько минут. Молчком разделся, кряхтя, как старик, полез на печку, ни на кого не обращая внимания, словно все перед ним оказались виноватыми... К печке подошла Акуля, подала ему три пряника:
— Вот возьми. Тебе оставили. Уж такие вкусные. Чистый мёд!
— Не хочу, — угрюмо отозвался Сашка. — Не маленький. Отдай Нинке.
Пряники он съел только на следующий день, когда ни бабки, ни матери не оказалось дома. Два съел сам, а один разделил между братом и сестрой. В тот же день Акуля сварила рыбный суп. Треску всю ночь вымачивали в нескольких водах, но суп всё равно получился пересолённым, хотя и такой хлебали — за уши не оттащишь. А ещё через день, когда о пряниках и рыбе остались одни воспоминания, Нинушка спросила у матери:
— Когда ещё дядя пляников плинесёт?
— Скоро, дочка, скоро...
Продолжение здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Главы из первой книги романа "Провинция слёз" читайте здесь (1) и здесь (2) и здесь (3) и здесь (4) и здесь (5) и здесь (6) и здесь (7) и здесь (8)