Автор Дарья Десса
Глава 2
Военврач широко улыбнулся, заметив, как старый ржавый домкрат из последних сил, готовясь вот-вот развалиться на части, начал приподнимать тяжёлый рельс. Сначала на сантиметр, потом на два, три… расстояние между металлом и раненой женщиной стало увеличиваться, появилась надежда, что вскоре её можно будет вытащить.
Ниночка расширенными глазами смотрела со сторона на старания доктора, и Жигунов, обливаясь потом, взывал к небесам, чтобы помогли ему не надорваться, домкрату сдюжить, а Галине – выжить. Он помнил недавний рассказ своего коллеги врача Соболева о бойце с обморожением ступней, который несколько дней шёл в госпиталь, вцепившись в икону Александра Невского, и умолял Бога помочь ему выжить. Гардемарин с радостью бы сейчас зашептал слова какой-нибудь молитвы, но, к сожалению, не знал ни одной. Он мог вспомнить названия всех костей и мышц в теле человека, в том числе на латыни, но понятия не имел, что надо говорить, когда хочешь небесного заступничества. Потому просто повторял мысленно: «Господи, помоги!»
Рельса приподнялась на пять сантиметров, оставалось ещё немного, когда рядом упал вражеский боеприпас. Взрыв был настолько мощный, что всё пространство вокруг тряхнуло, потом в дыру в стене, где раньше находилось окошко, ударила взрывная волна. Военврача Жигунова, словно тряпичную куклу, швырнуло в сторону, и он с размаху влепился в кирпичную стену, мгновенно лишившись чувств.
***
Когда скрежещущая, дымящая паром из пробитого радиатора, со спущенными передними колёсами, на дисках которых покрышки болтались растрёпанными кусками резины, санитарная «буханка» остановилась на территории госпиталя, несколько человек из медперсонала выбежали, чтобы на неё посмотреть. Они изумлённо наблюдали за тем, во что превратился автомобиль. Он напоминал дуршлаг, и было совершенно непонятно, как это вообще могло двигаться.
Дёрнувшись несколько раз в механической агонии, движок заглох.
– Что вы стоите?! – воскликнула доктор Прошина. – Там внутри кто-то есть! Спасаем их! Живо!
Медики бросились к «буханке». Когда с трудом, используя ломик, раскрыли боковую дверь и заглянули в салон, ахнули: там вповалку, засыпанные стёклами, залитые алыми пятнами лежали люди. Поначалу даже показалось, что никто из них не выжил, но спустя пару мгновений послышался стон, затем ещё, и санитары и фельдшеры кинулись вытаскивать раненых. Их прямо у «буханки» клали на носилки и спешно несли в операционный блок. Доктор Прошина сортировала раненых, а когда подоспел военврач Соколов, он бросился к водителю.
Раскрыл дверь и ахнул: Пахомов лежал на руле, и тяжело дышал. Его левая рука беспомощно свисала вниз перебитой плетью, в бедре зияла пулевая рана. Лицо было залито кровью из-за глубоких порезов на лбу.
– Носилки сюда! Быстро! – воскликнул Дмитрий. – Лёня, держись, всё будет хорошо.
– Товарищ… капи… тан, – проговорил водитель запёкшимися губами. – В селе… остался Жигунов. Улица… – он назвал её и номер дома, а потом замолчал. Соболев кинулся к нему, проверил пульс на сонной артерии. Сердце воина не билось. Военврач схватил Пахомова, стащил вниз, помог уложить на носилки. Вместе с фельдшером они бегом помчались в оперблок.
Дмитрий сразу же начал реанимационные мероприятия, пытаясь вернуть парня к жизни. Но спустя десять минут понял: ничего не получится. Сердце Леонида отказалось запускать снова, как ни старалась медицинская бригада, и поневоле пришлось переключиться на следующего раненого.
Понадобилось несколько часов, чтобы стабилизировать состояние тех восьмерных человек, – все они оказались жителями села Перворецкое, которых привёз водитель Пахомов на растерзанной «буханке». Один из выживших, кто мог говорить, рассказал о последнем подвиге Леонида. Когда началась атака противника, прорвавшегося к населённому пункту, бригада медиков из госпиталя стала срочно собираться. Первой выехала МТЛБ, в которую погрузили самых тяжёлых, и с ними сели фельдшеры, чтобы поддерживать их состояние. Следом полетела, подпрыгивая на кочках, «буханка».
Не успели они отъехать от Перворецкого пару километров, как угодили под обстрел. МТЛБ подбили дроном-камикадзе. Она дёрнулась, слетела с дороги и уткнулась в дерево. Видимо, водитель-механик потерял управление из-за контузии, а может сразу погиб. Пахомов хотел остановить «буханку», шедшую позади, и начать эвакуацию людей из бронетранспортёра, как по нему ударил второй дрон, и МТЛБ, из которого никто даже выбраться не успел, весь вспыхнул и взорвался.
Водитель «буханки» ударил по газам, объехал пылающую технику и втопил что было сил, лишь бы не стать следующей мишенью. Но буквально через пару сотен метров машина угодила под автоматный обстрел. Её густо нашпиговали пулями, буквально всю изрешетили, и несколько человек в салоне получили новые ранения, а уж водитель… Бедолаге досталась прицельная очередь.
– Я не знаю, как он сумел довести «буханку» досюда, – печально сказа раненый, мужчина лет шестидесяти, с большими печальными глазами. – Доктор, скажите, как он?
– Скончался. Получил четыре пулевых ранения. Сам не понимаю, как он смог вас вывезти и проехать столько, – грустно признался военврач Соболев. На сердце было очень тяжело. Ну зачем он уступил место Жигунову в этой поездке! «Надо было не слушать его, а самому ехать!» – ругал себя доктор, испытывая горечь от гибели товарищей. Получается, теперь из всей бригады, которая поехала спасать раненых в Перворецкое, остался только один Денис. «Если жив ещё», – подумал Соболев и, когда ситуация с ранеными стала спокойнее, решительно направился к начальнику госпиталя.
– Я категорически против отправлять доктора Соболева в Перворецкое, – сказал замполит Давыдкин, когда услышал просьбу Дмитрия выделить ему транспорт. – Во-первых, это слишком опасно, и мы не имеем права рисковать своими людьми. Во-вторых, связи с доктором Жигуновым нет, потому следует сначала прояснить ситуацию, а уже потом принимать решения. Но ответственные и взвешенные, а не спонтанные, – и он выразительно посмотрел на подполковника Романцова, который слушал это всё с выражением человека, испытывающего сильную зубную боль.
Давыдкин оказался не таким, как майор Прокопчук, а намного хуже. Евграф Ренатович был самолюбив и мечтал о славе и карьере, а Евгений Викторович… он был абсолютный сухарь. Равнодушный до проблем других, действующий только в рамках устава и не признающий любые действия, которые там не прописаны. «Если не разрешено, значит запрещено», – были его любимые слова.
Олег Иванович теперь с удовольствием выкинул бы его из кабинета, но не мог, – заместитель всё-таки. Потому теперь душевно терзался, не зная, как быть. Давыдкин, узнав о том, что в Перворецкое отправилась бригада, потом высказал подполковнику своё недовольство, заявив, насколько это был неправильный поступок. Несогласованный с вышестоящим командованием, рискованный, безрассудный. Несколько минут назад, узнав о гибели фельдшеров и водителя, Давыдкин примчался к начальнику госпиталя и стал нудеть, затянув тошнотворную речь о том, как следовало поступать в таких случаях.
Проще говоря: никак. «Мы военный госпиталь, а в селе одни гражданские, ими должны были заниматься МЧС и муниципальные органы власти…» – говорил он тягучим голосом. Напрямую критиковать решение подполковника Давыдкин побоялся, всё-таки сам подчинённый и здесь совсем недавно, но всю душу достал из Романцова своей болтовнёй. Когда пришёл военврач Жигунов, Олег Иванович понадеялся, что замполит наконец заткнётся, но оказалось, предложение доктора стало для костра его пустословия новой партией топлива.
– Так, всё, хватит! – не выдержал начальник госпиталя, и Давыдкин резко замолчал. В его глазах читался небольшой испуг. Он ещё со времени, когда торчал на мягком кресле в углеводородной компании, не привык общаться на повышенных тонах, – в головном офисе вообще все старались разговаривать почему-то шёпотом. Единственный, кто позволял себе иногда орать, был «генерал», которого Давыдкин боялся до животного страха, ощущая себя в его присутствии маленькой собачонкой, чья будка соседствует с клеткой льва.
– Товарищ капитан, в чём-то замполит прав. Я не имею права рисковать ещё одной машиной и бойцом. Пахомов погиб, водитель МТЛБ тоже, да и вообще… С чего вы взяли, что Жигунов ещё жив?
– Я не знаю, – честно признался Соболев. – Позвоните в штаб группировки, уточните обстановку в Перворецком. Мы ведь так и не смогли им ничем помочь: остальные раненые погибли. Значит, в любом случая следует вернуться и поддержать…
– Дима, я понимаю тебя. У самого на сердце кошки скребут… – подполковник махнул рукой, подошёл к сейфу, достал оттуда аппарат спутниковой связи, включил и набрал номер. Спустя несколько секунд ему ответили. Судя по всему, Олег Иванович разговаривал с кем-то из заместителей командующего группировки. Со словами «Так точно, принял» он положил трубку, убрал обратно.
– Возле Перворецкого идёт тяжёлый бой. Никакой возможности добраться до села нет. Туда уже стянуты силы механизированной бригады, поэтому… прости, Дима. Но тебе придётся остаться здесь.
– Товарищ подполковник…
– Это приказ! – воскликнул Романцов, но тут же добавил расстроенным голосом. – Прости, Дмитрий Михайлович. Видит Бог: не имею права. Ты нужен здесь. Иди, занимайся ранеными.
– Есть заниматься ранеными… – вздохнул военврач Соболев и вышел. Случись это всё там, в Петербурге, откуда он приехал, сейчас бы плюнул на всё, прыгнул в машину и рванул спасать Жигунова. Но здесь не гражданка, тут стреляют и убивают, а эти чёртовы дроны жужжат в небе бешеными насекомыми, выискивая, кого бы ужалить насмерть.
Дмитрий вернулся в оперблок, стал готовиться к следующей операции. Все мысли его были сосредоточены около Дениса Жигунова. Да, тот был не самый лучший друг, поскольку женские прелести его интересовали порой даже сильнее, чем медицина. Порой казалось, что если у него будет выбор: спасти кого-то или отправиться в гостиничный номер с красоткой, он выберет второе. Но теперь такие мысли остались в прошлом. Соболев понимал, что Жигунов поехал в Перворецкое не ради того, чтобы отыскать там романтическое приключение, а рисковать своей головой ради людей.
***
Когда военврач Жигунов пришёл в себя, то звон в ушах стоял такой, будто он сунул голову под юбку огромного колокола, и в это время звонарь наконец сумел раскачать «язык» настолько сильно, чтобы последовал первый удар металла об металл. Денис с трудом сел, отплёвываясь: набило пыли пополам с песком. Прокашлялся, пошарил рядом рукой и, нащупав бутылку, прополоскал рот, сделал несколько жадных глотков, полил на лицо и протёр глаза.
Лишь после этого стало более-менее видно.
«Ниночка! Галина!» – мысли вспыхнули в голове, словно молнии прожгли ночное небо. Военврач кинулся в то место, где у стены сидела девочка. Она оказалась без сознания, но жива. Денис растормошил её, протёр пыльное личико, и Ниночка, едва раскрыв глаза, заплакала. Жигунов прижал её к себе, гладил по голове, пока она не успокоилась и не спросила:
– Где моя мама?
– Сейчас посмотрю, – ответил доктор и сунулся было к тому месту, где лежала Галина, но… сразу понял, что женщина погибла. Бетонная плита над ней лопнула, и несчастную завалило обломками. Жигунов проверил пульс, но и по холодной коже стало всё понятно. Он снял с себя куртку и накрыл лицо Галины, чтобы её дочь не видела. Потом вернулся к девочке, отвёл в сторону, усадил возле стены.
– Ниночка… – в горле стоял ком, и Денис не знал, как сообщить ребёнку о том, что её самый близкий человек по-прежнему рядом, но на самом деле его здесь больше нет. – Твоя мама…
– Умерла, да? – неожиданно подсказала девочка, и Жигунов тяжело вздохнул.
Повисла напряжённая тишина. Военврач ждал, что Ниночка снова заплачет, станет биться в истерике, и ему придётся её долго успокаивать, но она только сказала:
– Мамочка ушла на небо… дядя доктор, а вы нас спасёте?
– Я… постараюсь, – трудом сказал Жигунов. Он подошёл к оконному проёму, прислушался. Стрельба стала заметно тише, а это означало – бой отодвинулся. Значит, теперь можно попробовать выбраться наружу. Он стал искать в подвале вещи, из которых можно было бы соорудить постамент и добраться до окошка. Подпрыгнул и попробовал уцепиться руками об кирпичи, но те стали крошиться.
– Ниночка, мне нужна твоя помощь, – сказал Жигунов девочке. – Видишь вон те обломки? Их нужно перенести под окно. Как можно больше. Я буду брать самые тяжёлые, а ты – какие сможешь унести, но чтобы не надорваться.
– Тогда мы сможем вылезти наружу? – спросила Ниночка, и Денис коротко улыбнулся.
– Ты очень смышлёная, тебе говорили?
– Да, мамочка, – сказал ребёнок и пошёл помогать.
Военврач понимал, что девочка всё-таки, и незачем её просить о таком. Но рассудил так: пусть лучше делом будет занята, чем станет сидеть и смотреть в сторону погибшей матери. Это травмирует её психику ещё сильнее. Потому лучше всего, если будет занята делом их общего спасения.
Жигунов включил фонарик, осмотрелся. Подвал частного дома был частично завален кирпичами, обломками доскок, кусками штукатурки. Доктор осторожно начал перебирать завал, отыскивая наиболее подходящие предметы для создания опоры под проёмом. Он поднимал куски того, что было когда-то частями дома, складывая их друг на друга. Ниночка, следуя его примеру, собирала более мелкие камни и щепки, которые могли поднять её маленькие руки, и приносила к куче.
Когда небольшая, но достаточно устойчивая горка из обломков поднялась почти на метр подоконника, Жигунов проверил её, забравшись сверху и потоптавшись. Не слишком надёжная опора, может рассыпаться в любой момент, но выбирать не приходилось. Он отыскал укладку, поставил неподалёку.
– Ты готова? – спросил девочку.
– Я сейчас, – сказала Ниночка. Она подошла к телу матери, приподняла куртку военврача, наклонилась и поцеловала погибшую. – Мамочка, я всегда-всегда буду тебя любить… – затем медленно накрыла её тканью и вернулась к медику, наблюдавшему эту сцену с плотно сжатыми челюстями, чтобы не раскиснуть.
– Я готова.
Военврач, у которого предательски щипало глаза, бережно поднял Ниночку. Девочка нырнула в проём, Жигунов помог ей подняться ещё выше, и вскоре она оказалась снаружи. Потом заглянула обратно.
– Давайте сумку.
Денис снова удивился, насколько смышлёным оказался этот ребёнок. Он взял укладку обеими руками, протянул Ниночке:
– Держи крепче, тяжёлая.
Девочка уцепилась в ручку, потянула, вытащила. Потом её голова снова показалась в проёме на фоне темнеющего неба:
– Я вас вытяну, дядя доктор.
Жигунов улыбнулся.
– Ну что ты, я же мужчина. Мне нужно самому. Ты отойди в сторонку, но далеко не убегай. Будь рядом, я скоро.
Теперь пришла очередь военврача покинуть этот мрачный подвал. Он забрался на сложенную ими груду камней и дерева, упёрся руками в край оконного проёма и, подтянувшись, выбрался наружу. Теперь они вместе находились на заднем дворе разрушенного частного дома, заваленном обломками. Вокруг царил беспорядок. Наступил поздний вечер, сумерки окутывали всё вокруг. Звуки выстрелов, которые доносились раньше непрерывной трескотнёй, почти полностью стихли, лишь редкие одиночные выстрелы нарушали теперь тишину. Жигунов огляделся. Рядом с ними чернели развалины дома, под которым осталось тело Галины.
Теперь предстояло куда-то идти дальше, но прежде следовало понять, что происходит вокруг.
– Схожу осмотрюсь, а ты… – начал было военврач, но Ниночка ухватилась за его рукав и сказала испуганно:
– Дядя доктор, мне страшно. Я с вами, можно?
Стоило военврачу посмотреть сверху в них в эти полные страха и надежды глаза, как он вдруг понял, что ни за что на свете не оставит ребёнка одного.
– Хорошо, – сказал он. – Когда мы приехали в ваше село, то остановились у дома с тёмно-зелёными ставнями. Это сельсовет. Ты знаешь, как туда добраться?
– Да, – уверенно сказала девочка. – Рядом с ним школа, я туда пойду 1 сентября. Покажу дорогу.
– Давай сделаем так. Ты будешь указывать мне путь, а я сначала смотреть, и лишь потом мы начнём двигаться. Потому что я не знаю, наши в селе или враги. Хорошо?
Ниночка кивнула.
– Здесь направо до перекрёстка, – сказала она, и Жигунов, крепко держа девочку за руку, пошёл по тихой тёмной улице, ругая себя за одну оплошность: он когда помчался сюда, автомат бросил в машине и совершенно забыл о нём. Теперь это могло стать проблемой, ведь если Перворецкое захвачено противником, защищаться будет нечем.