Автор Дарья Десса
Глава 98
Когда медсестра рассказала начальнику госпиталя подполковнику Романцову о поведении майора Прокопчука в плену, Олег Иванович поначалу решил, что его подчинённая просто неумело пересказывает всё, что и так стало известно благодаря рапорту военврача Соболева, а также сообщению из штаба группировки. Он даже нахмурился, глядя на Леночку и подумал, не много ли она на себя берёт, когда приходит с подобной информацией. Когда она пояснила, откуда у неё эти сведения, до подполковника вдруг дошло, что дело обстоит очень серьёзно. Раненому пленному по имени Терентий нет смысла врать и сочинять, он и так влип по самое не балуй.
– Что ты от меня хочешь, Лена? – спросил устало Олег Иванович, глядя в лицо медсестры и попутно замечая про себя, насколько она красива. Настолько, что в условиях прифронтового госпиталя это даже кажется странным. Обычно женский медперсонал тут практически не пользуется косметикой, на это чаще всего попросту нет времени. Не делает причёсок, а уж о том, как выглядит дама в платье, Романцов и думать забыл.
Леночка Зимняя в этом смысле выгодно отличалась от коллег. Пусть макияжа у неё было немного, лишь чуть-чуть, но он придавал её лицу более приятный вид, чем у остальных. Романцов отметил это теперь, когда они оказались напротив друг друга.
– Что хочу я лично? – спросила чуть игриво Леночка и очаровательно улыбнулась.
«Заигрывает она со мной, что ли?» – вдруг подумал подполковник, и ощутил, как по телу пробежала приятная дрожь. Ах, как давно это было, когда женщина последний раз оказывала ему знаки внимания! Кажется, ещё до женитьбы, а в законном браке Олег Иванович состоял так давно, что даже не мог вспомнить, сколько лет назад оказался «окольцованным». Правда, обручалку давно не носил – снял однажды, а надевать заново передумал. Жена заметила, но ничего не сказала, потом этот атрибут и у неё оказался в шкатулке с прочими побрякушками.
– Ну, не знаю, лично или нет… – смутился Романцов.
– Олег Иванович, я всего лишь довела до вас сведения, которые, полагаю, требуют документальной фиксации. Вы меня уж простите за откровенность, но весь госпиталь знает, что майор медслужбы Прокопчук спал и видел, чтобы занять вашу должность. Что при этом случится лично с вами, его вообще не волновало.
Романцов, пока слушал Леночку, внимательно смотрел ей в глаза, стараясь не падать взглядом ниже, на бюст и ладную фигурку. Давалось это ему с большим трудом, поскольку хитрая медсестра умудрилась расстегнуть на камуфляже больше на одну пуговку, чем требовалось, и мужскому взгляду подполковника стало заметно то, что заставляло сердце биться чуть чаще положенного.
– То есть вы, Лена, пришли, чтобы за меня… отомстить? – усмехнулся Романцов, преодолев свой интерес к созерцанию прелестей собеседницы.
– Ну зачем вы так, – Зимняя сделала обиженное лицо. – Я лишь хочу, чтобы майор Прокопчук сполна получил за своё воинское преступление.
– Вот как? А вы уже и военным прокурором стали, товарищ медсестра? – чуть насмешливо поинтересовался начальник госпиталя.
– Мне кажется, там и так всё очевидно. Окажись я на месте Евграфа Ренатовича, не стала бы бросать своих товарищей под огнём противника! – решительно заявила Леночка, и Романцов ощутил укол совести, поскольку слова эти она произнесла безо всякого кокетства, очень искренне.
– Хорошо, простите, если мои слова показались вам обидными. Что ж, пойдёмте, послушаем, что говорит этот пленный.
Чтобы ни слова из рассказа Терентия не пропало, Леночка, пока раненый повторял свой рассказ, включила запись на смартфоне. Подполковник его внимательно выслушал, потом спросил:
– Как получилось, что ты выжил, если говоришь, как вы в том блиндаже оказались? Насколько я знаю, группу, которая там осталась, блокировали наши разведчики. Те, кто сдался, ранены не были, ну не считая нашего майора. А ваш командир Стригун был убит.
– Всё верно. Только он за десять минут до того, как ваши пришли, отправил меня с напарником на левый фланг. Сказал – прикрывать, а мы даже и пострелять толком не успели. Пару очередей дали, и всё, нас забросали гранатами. Напарника наповал, а я вот, – и он показал на перебинтованное бедро.
Когда разговор, больше напоминавший допрос, закончился, начальник госпиталя вышел наружу и поманил Леночку за собой. Она порхнула к нему встревоженной птицей:
– Да, Олег Иванович?
Подполковник вновь ощутил приятное чувство. Далеко не всем он позволял здесь обращаться к нему по имени и отчеству, предпочитая официальное «товарищ подполковник». Во-первых, ему нравилось, когда подчёркивали это звание, во-вторых, Романцов очень боялся панибратства. Но медсестра Зимняя… он и сам не заметил, когда она впервые сказала ему «Олег Иванович», но в её устах это прозвучало так ласково, что сделал вид, будто так и надо.
– Я вам признателен, что вы нашли ещё одного важного свидетеля. Теперь майор Прокопчук точно не отвертится.
– Очень рада вам помочь, Олег Иванович, – и Леночка посмотрела в глаза подполковника с такой нежностью, что у него запершило в горле.
– Спасибо, идите, работайте, вы… молодец.
Зимняя улыбнулась и поспешила обратно в палатку. Начальник госпиталя не удержался и проводил её долгим и совсем не официальным взглядом. Потом прочистил горло, воровато оглянулся и поспешил к себе в кабинет, но по дороге был остановлен незнакомым офицером, который прибыл на машине и, выйдя из неё, сразу направился к Романцову.
– Здравия желаю, товарищ подполковник, – поздоровался он. – Я старший лейтенант Боровиков, Андрей Константинович, военное следственное управление Следственного комитета РФ, – он приложил руку к козырьку фуражки, потом протянул Олегу Ивановичу. Рукопожатие у новоприбывшего оказалось крепким, мужским.
– Здравия желаю, – ответил Романцов, ощущая неприятный холодок по спине. Он сразу решил, что поскольку капитан Багрицкий вследствие ранения отбыл в Москву на длительное лечение, теперь ему прибыла замена.
– Мы можем поговорить в более подходящем месте?
– Разумеется.
Офицеры прошли в кабинет начальника госпиталя. Пока ждали, когда помощник вскипятит воду, – от предложения выпить кофе гость не отказался, и Романцову это показалось хорошей приметой, – Олег Иванович присмотрелся к старлею. Высок, под 180 см, строен, светло-русые волосы с короткой стрижкой, умные серые глаза, приятное интеллигентное лицо. Следователь не производил, в отличие от Багрицкого, впечатления хищника, вышедшего на тропу охоты, и это была вторая приятная вещь, замеченная подполковником.
Вскоре кофе был готов, и пока пили, делая маленькие глотки, Романцов осторожно поинтересовался:
– Какими судьбами к нам, товарищ старший лейтенант?
– Предлагаю сразу на вы и по имени-отчеству, – сказал Боровиков, и то показалось начальнику госпиталя третьим хорошим знаком.
– С радостью, – ответил он.
– Я приехал, чтобы закончить то, что не успел сделать мой предшественник, капитан Багрицкий, а также собрать показания свидетелей о деле майора Прокопчука.
– Так у него уже и дело есть? – удивился Романцов.
– Судя по тому, насколько решительно командующий группировкой приказал в этом разобраться, невзирая на чины и звания, то да, – ответил старлей.
– Хорошо, а что требуется от меня?
– Показать, где Клим Андреевич оставил свои материалы, а также рассказать всё, что вам известно о событиях того дня, когда группа медиков по вашему приказу отбыла в расположение артиллерийского полка, – сказал Боровиков.
Его беседа с подполковником Романцовым продолжалась минут десять. Затем следователь прошёл к раненому пленнику, взял у него показания, всё оформив в виде протокола, и медсестра Зимняя перекинула ему на смартфон диктофонную запись. После старлей спросил, где он может найти военврача Соболева и отправился разговаривать с ним.
Дмитрий, когда Боровиков представился, стиснул челюсти и подумал, что вместо Багрицкого прислали нового упыря, который не успокоится, пока не высосет все мозги через тонкую трубочку. Но буквально спустя несколько минут ощутил иное: старший лейтенант не задавал по сто раз одни и те же вопросы, стараясь в ответах отыскать несостыковки. Просто расспрашивал и фиксировал.
Прежде всего разобрался с рапортом полковника Кручёных. Взял с военврача письменное объяснение, положил в папку и тут же о нём забыл. Дмитрий даже удивился: так просто и быстро, без выкручивания рук и извилин? Потом следователь приступил к вопросам о событиях недавнего прошлого, предупредив, что Романцов уже передал ему рапорт, но хотелось бы уточнить некоторые детали.
Военврач спокойно и обстоятельно рассказал всё снова, понадеявшись, что больше делать этого не придётся, – жуть как надоело, – и Боровиков опять удивил: застегнул «молнию» на своей папке, встал и попросил показать ему, где лежит майор Прокопчук. Соболев попросил медсестру проводить старлея, а потом с облегчением выдохнул: если всё так и дальше пойдёт, от него наконец отстанут и дадут работать нормально.
– Товарищ капитан, у нас раненый, – тут же прозвучало рядом, и Дмитрий поспешил в смотровую. На койке лежал боец лет тридцати пяти и тоскливыми глазами смотрел в матерчатый потолок. Ладонью он прижал к левой скуле индивидуальный перевязочный пакет, пропитанный кровью. При этом не стонал, просто лежал и ждал своей участи.
– Здравствуй, – сказал Соболев и представился.
– Здравия желаю, – сквозь зубы процедил раненый. – Я Сват. Мой позывной. В миру – Дмитрий Поленов.
– Значит, мы тёзки с тобой. Давай-ка посмотрим, что у тебя там, Сват, – Дмитрий протянул руки, медленно убрал ладонь бойца. Сразу стало ясно – внутри, под челюстью, торчал осколок с рваными краями примерно сантиметра четыре в длину и три в ширину. «Сильного кровотечения не было, но это ещё само по себе ничего не означает», – подумал доктор.
– Я сам не стал вынимать, мало ли, – сказал боец.
– Правильно сделал, – согласился военврач. – Обезбол колол себе? Когда и сколько.
Раненый ответил. Соболев кивнул и отдал медсестре распоряжения насчёт препаратов, которые требуется ввести.
– Так, мы сейчас сделаем тебе рентген, посмотрим, куда осколок проник, какие повреждения, дальше будем решать.
Раненый кивнул. Он вытерпел всю процедуру. После неё военврач сказал:
– Значит, так, Сват. Осколок мы удалим. Понадобится небольшая операция. Сделаем общую анестезию, чтобы ты не мешал.
– Там… насколько всё плохо? – спросил раненый.
– Осколок задел нижнюю челюсть, но она, к счастью, не треснула даже. Так, вмятина останется. Серьёзнее повреждена жевательная мышца. Придётся её зашивать. Потому некоторое время придётся тебе есть и пить через трубочку и только жидкую пищу.
– Курить можно будет?
Соболев улыбнулся.
– Да.
Сват устало моргнул, что означало «да». Потом опять уставился в потолок. Дмитрий догадался, что боец недавно пережил какое-то трагическое событие, но лезть в душу к нему не стал, – не время. Сначала бы с осколком разобраться. Рентген всё-таки не такая точная вещь, как МРТ, а в прифронтовом госпитале иметь такой – слишком большая роскошь, да и опасно: если прознает противник, из штанов выпрыгнет, чтобы уничтожить «комиками». Будет потом гордиться ещё – такой вред врагу нанёс! И плевать, что это для спасения людей, а не наоборот.
Несколько часов спустя, когда Сват очнулся в палатке, военврач Соболев навестил его. Сообщил, что процедура прошла хорошо, через месяц воин будет как новенький и сможет вернуться к своим боевым товарищам.
– Да нет их больше, – сквозь зубы, сцепленные проволокой, чтобы не травмировать зашитую мышцу, грустно сказал Сват.
Дмитрий присел рядом, по глазам пациента поняв, что он хочет поделиться болью. Его рассказ был коротким. Сапёр, он приехал на СВО год назад. Познакомился с парнем с позывным Тринадцатый и удивился: «Что, совсем бесстрашный? Почему чёртова дюжина?» Услышал ответ: он тогда ещё только в подразделение прибыл, позывного даже не было. Однажды сидели, о семьях говорили, кто детишек чем успокаивал. Ну, кто игрушку, кто, из продвинутых, – планшет или смартфон. Другие мультики включали. Новенький и признался: «А я советские сынишке показывал, ему тогда четыре годика было. Чаще всего он просил «Чертёнок № 13». Мне он тоже в детстве очень нравился». Тут же ему позывной и придумали.
Спустя полгода совместной службы Свата с Тринадцатым отправили разминировать участок населённого пункта, только-только освобождённого от противника. Но едва приехали, хотели разгружаться, как их накрыли «комики», и один влепился рядом с их «буханкой». Её потрепало немного, но оставалась какое-то время на ходу. Тринадцатый работал спокойно, без паники и суеты, даже когда вражеские дроны предприняли вторую, а после третью попытку добить их машину, да промахнулись.
Когда налёт закончился, он сказал: «Ладно, в небе прояснилось. Пойду в разведку, надо искать точку, откуда станем работать». Когда вернулся спустя некоторое время, вместе со Сватом они перенесли туда вещи, дальше стали разминировать. Такие задания стали для них делом обыденным, а когда двое работают плечом к плечу, вскоре начинают друг друга понимать с полуслова.
– Знаете, доктор, лицо у него было такое… красивое, с него бы лик святых писать на иконах. Мне такие прежде встречать не доводилось. Одухотворённое лицо. Глаза большие, бородка и усы. А ещё не было у него чувства юмора. Вот совсем, как отрезанное. Какой анекдот ни расскажи, – ни разу не улыбнётся, да и сам не шутил никогда.
Раненый помолчал.
– Ещё он надёжный был. В любой ситуации не волновался, не дёргался. Всегда взвешенные решения принимал. Паника там, истерика, даже когда нас однажды «комики» крепко прижали на краю минного поля, – и ни туда, ни сюда, так и лежали в воронке полдня, боясь головы поднять, – это не про него.
Сват опять перестал говорить. Военврач подождал и, не выдержав, спросил:
– Где он теперь?
– Меня сегодня ранило, а когда увозили, узнал – погиб Тринадцатый. Без меня на задание пошёл с другим бойцом, обоих дроном накрыло. Он теперь домой поедет, а я тут… – и добавил едва слышно. – Царствие тебе небесное, брат, – потом закрыл глаза.
Соболев положил ладонь на предплечье раненого, чуть стиснул.
– Держись и выздоравливай, – сказал и вышел. На душе было тяжело от услышанного. Дмитрий понимал, что не знает, – и слава Богу! – каково это, терять братьев по оружию. Его единственный друг здесь, на СВО, капитан медслужбы Жигунов, – рядом, в операционном блоке над очередным раненым колдует. Соболев задумался: «А что, если бы Денис погиб?» и тут же отогнал от себя эту мысль. Слишком страшной и неприятной она ему показалась. Но подтолкнула к решению.
Дмитрий дождался вечера и, когда они вдвоём с Гардемарином сидели в столовой за ужином, сказал ему решительно:
– Денис. Мы с тобой друзья?
Жигунов перестал жевать на секунду, глянув на коллегу удивлённо.
– Угу, – сказал, продолжив есть. – С чего такой странный вопрос.
– Знаешь, я тебе даже завидую, – продолжил Соболев, запутав друга ещё сильнее.
– Ты чего, Дим? Помирать собрался или как?
– Нет, просто подумал: вот у тебя сын есть, ты оставил после себя кого-то на этой земле. А у меня? Ни детей, ни плетей. Ни жены, ни тёщи.
– Везунчик, – усмехнулся Жигунов.
– Нет, ты подумай сам: если меня не станет, то что? Был человек, и ни следа. А у тебя – Богдан, наследник.
Гардемарин нахмурился и отложил вилку.
– Ты к чему клонишь, не пойму?
– К тому, – Соболев пристально посмотрел ему в глаза, – что ты просто обязан, понимаешь, заняться судьбой своего сына. Мы сегодня сапёра оперировали, позывной Сват, помнишь?
– Да.
– Так у него сегодня лучший друг погиб, с которым они целый год на войне, день за днём. У него семья осталась, сынишка без отца теперь. А ты? Сидишь, живой и здоровый, у тебя там ребёнок после операции.
Жигунов взял вилку, поковырял в тарелке. Тяжело вздохнул.
– Ты прав. Чёрт, какой же я всё-таки свин… – и продолжил есть.
Военврач Соболев только головой покачал и подумал: «Неужели про горбатого и могилу – это всё о Денисе?»