Автор Дарья Десса
Глава 97
Бойца немедленно доставили в операционную, где под безжалостным светом ламп сразу же стало очевидно: тяжёлое ранение, приведшее к травматической ампутации левой руки, произошло никак не меньше восьми часов назад. Именно столько времени этот израненный солдат, пропитанный запахом пороха и крови, пробирался сквозь разбитую снарядами местность до госпиталя. В его подразделении, потрёпанном недавним боем, не оказалось ни единой исправной единицы техники – все уцелевшие машины отогнали подальше от переднего края, в относительно безопасный тыл, чтобы их не накрыло очередным налётом этих проклятых «комиков».
– Что такое «комики»? – с непониманием спросил военврач Жигунов, склонившись над пациентом и ассистируя доктору Соболеву, чьё лицо уже давно не выражало никаких эмоций, кроме сосредоточенной усталости.
– Это мы так, по-свойски, называем дроны-камикадзе, – с горькой усмешкой пояснил раненый, чей голос звучал хрипло и надломлено, выдавая пережитую боль и напряжение. Он добавил, что эвакуационная группа тоже не смогла добраться до их позиции: сама понесла ощутимые потери и теперь вынужденно пережидала в более-менее безопасном месте, пока обстановка на передовой хоть немного стабилизируется, чтобы рискнуть снова выдвинуться для вывоза тяжелораненых.
– Я ждать не захотел, – твёрдо произнёс пациент. – Побоялся, что руку окончательно потеряю. Подобрал её прямо с земли, полил остатками антисептика из своей аптечки, кое-как засунул в целлофановый пакет и пошёл сюда. Мне санитар нашей роты подсказал, как лучше добраться. Он тут раньше бывал, не раз привозил наших ребят. Ну, я и двинул пешим порядком, – закончил он, с трудом сглотнув.
– И тебе совсем не страшно было? – с невольным уважением спросил Соболев, внимательно осматривая затянутый жгутом обрубок руки. – Сам же только что говорил про дроны и прочее.
– Страшновато, конечно, было, – честно признался боец, его лицо исказила мимолётная гримаса боли. – Только я подумал: на кой черт им сдался одинокий, израненный солдат? Видать, рассмотрели меня эти стервятники в свою оптику и сразу поняли – этот своё уже отвоевал. Незачем на него свой ценный аппарат тратить, лучше им по какой-нибудь нашей технике долбануть или по блиндажу, где ещё целые сидят, – рассудил он.
Когда опытная медсестра Антонина, работающая в госпитале с момента его открытия, осторожно принялась стягивать с бойца видавшие виды, покрытые засохшей грязью берцы, – военврачи приняли решение провести полный осмотр пациента, как это строго предписывалось здесь, в прифронтовом госпитале, чтобы исключить любые скрытые травмы или заболевания, о которых он сам мог или не знать, или намеренно умолчать, – уставший воин вдруг заметно смутился, порозовев лицом.
– Девушка, может, лучше не надо? – тихо произнёс он, стараясь отвести взгляд.
– Чего не надо? – с искренним удивлением подняла брови медсестра, на секунду оторвавшись от своей работы.
– Ну, ботинки с меня стягивать. Просто я ж с самой передовой, там… помыться толком и носки сменить возможности не было никакой, – пробормотал он, чувствуя неловкость.
Антонина, чьи глаза, несмотря на пережитое здесь, ещё лучились добротой, широко и ободряюще улыбнулась измученному солдату.
– Не волнуйся ты так, родной. Я давно уже здесь, навидалась всякого и ко всему успела привыкнуть. На войне, как говорится, не до парадных мундиров.
Военврачи переглянулись. Вскоре стало ясно, что пришить руку обратно не получится. Дмитрий с сожалением в голосе так бойцу и сказал:
– Прости, дружище, но прошло слишком много времени. Поскольку при полном отрыве кровоток в оторванную конечность полностью прекращается, её следует пришить как можно быстрее, но время ограничено максимум шестью часами. Да и то при условии, что она переносится и хранится в холодной среде в должных условиях. Это значит – пакет или ведро, наполненное водой и льдом, с которым конечность ни в коем случае не должна находиться в прямом контакте. Те шесть часов – это не до момента, как ты прибыл в госпиталь, а до завершения всех необходимых мер, таких как реканализация вен и проведение хирургической операции.
Раненый выслушал всё это молча, ни слезинки не проронив, ни скрипнув зубами. Он вообще не выражал никаких сильных эмоций, и насколько военврач Соболев мог понять, это было вызвано не сильным обезболивающим, которым накачали парня, чтобы избежать возникновения болевого шока, а особенностями его характера. «Флегматикам всегда легче ранения переносить, чем всем остальным», – подумал Дмитрий.
– Боец, ты всё понял, что тебе доктор сказал? – спросил Жигунов.
– Да, – ответил раненый и грустно вздохнул. – Что ж, видать, война для меня закончилась.
– Это верно, – подтвердил военврач Соболев и, желая поддержать пациента, сказал. – Ты не отчаивайся. У нас тут есть психолог, он тебе поможет всё пережить. Хоть и трудно будет на гражданке, но знаешь, тебе обязательно помогут с хорошим протезом…
Солдат неожиданно широко улыбнулся и, перебивая врача, сказал:
– Знаете, а у меня жена скоро родит. На последнем УЗИ сказали – девочка будет. Мы даже имя ей придумали, Леночка.
Медсестра, не выдержав, отвернулась. У неё задрожали плечи, послышался приглушённый всхлип. Она обернулась через минуту с чуть покрасневшими глазами и постаралась больше не плакать.
– Держись, воин, – сказал раненому доктор Жигунов. – Не падай духом, – и вопросительно посмотрел на Соболева.
– Так, давай мы твою руку в порядок приведём, а потом будешь отдыхать и выздоравливать, – сказал Дмитрий раненому и глянул на анестезиолога. Тот кивнул, мол, у меня всё готово. – Считай от десяти до нуля.
Спустя час операция была окончена, и хирурги вышли.
– Ты Кате не звонил? – спросил Гардемарина Соболев, чтобы отвлечься от грустных мыслей о молодом парне, лишившемся руки.
– Ты понимаешь, я думаю, что…
– Ясно всё с тобой. Просто струсил, так и скажи, – оборвал Дмитрий коллегу.
Жигунов нахмурился. Ему и в самом деле нечего было сказать в своё оправдание. Он не сумел придумать ни одной причины, которая бы реально не позволила ему позвонить Кате и поинтересоваться, как их с сыном здоровье, учитывая её ранение и сделанную мальчику операцию. Денис было хотел попросить Дмитрия позвонить в Санкт-Петербург доктору Печерской и узнать, как там Богдан, но и на это смелости не хватило.
У него вообще последнее время настроение было испорчено поведением Леночки Зимней. Та оказалась натурой ветреной. Сначала строила глазки самому Жигунову, но довольно быстро переключилась на майора Прокопчука, решив, что он куда более перспективен в плане карьеры, чем простой капитан, о котором к тому же по госпиталю ходила дурная слава, как о закоренелом бабнике. Но незадача вышла: Евграф Ренатович оказался… нет, не примерным семьянином, а карьеристом до мозга костей, которому вообще глубоко плевать на женские чары. Ему награды подавай, звания и должности.
Леночка поняла это не сразу, а когда догадалась, то буквально на следующий день майор Прокопчук вернулся с задания раненый в интересное место. Леночка на всякий случай у девчат-медсестёр поинтересовалась, остался ли Прокопчук мужчиной, не повредило ли ему мужскую функцию. В маленьком коллективе секретов не утаишь, врачебная тайна среди своих явление редкое, медики же делятся информацией, порой ради любопытства, иногда в целях самообразования. Леночке ответили: мол, там у Евграфа Ренатовича всё в порядке, а вот сидеть долго не сможет.
Тогда Зимняя, чтобы времени даром не терять, – кто её знает, сколько продлится СВО, в последнее время ходит много разговоров о грядущем прекращении, а там, глядишь, и до полноценного мира дойдёт, – решила переключиться на самого главного – начальника госпиталя. Но сразу же столкнулась с неожиданной проблемой: Олег Иванович уже, оказывается, впечатлился красивой молодой женщиной. Но не Леночкой, а недавно прибывшей доктором Прошиной.
Леночка, сравнив свою внешность с обликом конкурентки, никак не могла понять, что подполковник в ней нашёл. Она старше, грудь поменьше на размер, одевается… обычно, можно сказать непритязательно. Не старается на мужчин впечатление произвести, – словом, обыкновенная серая мышь. Зимняя же себя считала всегда красоткой, умеющей заставлять мужские сердца биться чаще, и тут вдруг такой облом.
Она упрямо решила, что ничего у доктора Прошиной не выйдет. А чтобы та даже не успела «перехватить объект», задумала её предупредить, заставив Олега Ивановича обратить внимание в нужном направлении. Только пока не знала, как это сделать. Но заранее дала военврачу Жигунову от ворот поворот, чтобы начальник госпиталя даже рядом их не видел в неформальной обстановке.
Но как и чем простая медсестра может обратить на себя внимание начальника госпиталя, бывшего заведующего сельской поликлиникой, который у операционного стола появлялся крайне редко, да и то если катастрофически рабочих рук не хватало из-за наплава раненых. Леночка в этих случаях старалась быть поближе к Романцову, но из-за маленькой должности не была вольна поступать так, как ей хотелось, – приходилось поручения выполнять, от этого никуда не деться.
Однажды вечером, уставшая от работы, Леночка заметила у одной из коллег торчащую из сумки книжку. Попросила посмотреть, это оказалась монография одного учёного, посвящённая психологии боевого стресса. Медсестра раскрыла её, чтобы почитать перед сном, да и увлеклась. Одна из идей, описанных в книге, ей особенно понравилось: мы не можем «развидеть» то, что прежде бросилось в глаза, – гибель товарищей, их и свои ранения, – потому нужно заставить мозг поменять отношения к травмировавшим психику событиям.
Леночка увлеклась, когда появилась возможность съездить в райцентр, купила там простенькую читалку и закачала на неё из интернета ещё несколько книжек. Решила, может, когда-нибудь полученные знания пригодятся. Это случилось в тот день, когда в госпиталь вместе с группой наших бойцов доставили вражеского солдата – помощника пулемётчика. У него была перебитая бедренная кость, из-за чего произошла крупная кровопотеря.
Когда ему оказывали помощь, было видно, что раненый находится в подавленном состоянии.
– Я сдаться хотел, – тихо признался он после того, как ему сделали операцию, и Леночка пришла проведать пациента. – Честное слово, хотел. Но побоялся, у нас за такое расстрел на месте. Сам видел, как одного хлопца командир прямо в окопе…
Леночка решила, что нужно дать пленному возможность выговориться. Посттравматический синдром, о котором она слышала и раньше, а теперь больше узнала из книжек по военной психологии, – штука страшная. Навроде гранаты с сорванной чекой и крепко зажатой в кулаке. Никогда не знаешь, когда пальцы разожмутся, и случится взрыв. «А тут вокруг – наши, – подумала медсестра с опаской. – Пусть уж лучше облегчит душу».
Пленный, которого звали Терентий, продолжил рассказывать всякие ужасы о положении вещей на той стороне линии фронта. Про катастрофическую нехватку боеприпасов и продуктов, отсутствие понимания, что делать и зачем, злобных командиров, которые стараются лишь всеми способами набивать себе карманы, не заботясь о потерях среди личного состава. Леночка слушала, кивала, а потом вдруг насторожилась, когда Терентий неожиданно хмыкнул:
– У нас тут недавно в плену ваш офицер оказался. Майор медицинской службы. Мы когда его фамилию услышали, сначала подумали, что из наших… как же его? Прокопенко, что ли…
– Может, Прокопчук? – осторожно подсказала Леночка.
– Ага, точно. Имя у него такое ещё чудное – то ли Графин, то ли Графит.
– Евграф.
– Вот, верно. А отчество татарское почему-то – Ренатович.
– А как он у вас в плену оказался? – поинтересовалась медсестра.
– Ну, это длинная история… – начал было отнекиваться Терентий, отводя взгляд.
– Я никуда не спешу, – заметила Зимняя. – Да и ты, уверена, тоже. Лучше расскажи сейчас, потом может быть поздно.
– Это почему? – посмотрел на неё пленный, и в его глазах девушка прочитала тщательно скрываемый животный страх.
– Потому что я могу замолвить за тебя словечко, у меня есть кое-какие связи, – намекнула Леночка. – Но если ты не хочешь сотрудничать, то…
– Что будет?
– Отправят в комендатуру, а там тобой займутся следователи. Они ребята жёсткие, вытрясут, как грушу, а потом… Прости, но, скорее всего, в российской тюрьме тебе даже побывать не удастся.
– Да за что? Я же ничего не сделал, сам сдался, – голос пленного стал жалобным, и в этот момент Зимняя впервые подумала, что ему всего лет двадцать, совсем мальчишка ещё. Вся жизнь впереди.
Медсестра наклонилась к Терентию поближе и заговорила так тихо, чтобы вокруг никто не услышал:
– Понимаешь, ты же помощник пулемётчика. Обычный рядовой автоматчик, – это одно. Но пулемёт – оружие мощное, и кто знает, сколько вы со своим напарником наших положили? У нас за такое могут и не простить. Как со снайперами, но тех вообще стараются в тыл не отправлять, разбираются на месте после «беседы». Понимаешь?
Терентий замолчал на мгновение, словно заново переживая те события, и затем неторопливо поведал, как все произошло. Их, группу из пятнадцати человек, отправили на выполнение ответственного задания – проникновение в глубокий тыл противника для сбора критически важной информации. Действовали под легендой мирных сельских тружеников. С собой несли сельскохозяйственные инструменты, чтобы ничем не выделяться на фоне местных жителей, автоматы и боеприпасы спрятали в вёдра, засыпав картошкой.
Несколько долгих, напряженных дней они изучали обстановку, перемещаясь скрытно по просёлочным дорогам и лесным тропам, стараясь не привлекать лишнего внимания. Но когда пришло время незаметно возвращаться на свою территорию, им неожиданно на «хвост» села группа, как они предположили, наших разведчиков. Точно это установить не удалось, но у их закалённого в боях командира с позывным Стригун, чьё чутье не раз спасало им жизни, возникло стойкое, леденящее душу ощущение – их «пасут», как загнанных зверей, и лишь выжидают наиболее удобного момента, чтобы внезапно захватить.
Тогда Стригун, оценив обстановку, приказал залечь и ждать подходящего случая, когда поблизости появится какое-нибудь попутное транспортное средство, способное быстро доставить их обратно к своим. Как назло, в этой Богом забытой местности попадались одни лишь разбитые легковушки, вызывающие лишь горькую усмешку, и тут, словно подарок судьбы, они заметили вдалеке санитарную «буханку», поднимавшую клубы пыли на ухабистой дороге. Но когда та приблизилась, бойцы сразу поняли – внутри военные, и если попытаться остановить машину, неизбежно завяжется ожесточённая перестрелка. Тогда их тщательно разработанная легенда окончательно рухнет, группа себя полностью выдаст, да и сама тачка, скорее всего, будет изрешечена пулями и превратится в груду искорёженного металла. Стригун, приняв мгновенное решение, приказал ни в коем случае не останавливать санитарный автомобиль.
Прошли ещё немного дальше по извилистой дороге, стараясь не терять бдительности, и тут головной дозор внезапно заметил впереди, прямо по курсу, быстро приближающуюся наперерез группу русских разведчиков. Стало абсолютно ясно: необходимо срочно отступать, уходить с этой проклятой дороги в лес, и в этот самый момент они заметили позади себя, что та самая санитарная «буханка» остановилась – у неё спустило колесо, оставив машину беспомощно стоять посреди дороги.
Решение у Стригуна созрело мгновенно, как выстрел: незаметно добраться до остановившейся машины, быстро и без лишнего шума перебить пассажиров, затем на трофейном транспорте рвануть как можно дальше от этого опасного места. Но не успели они продвинуться, как сзади раздалась стрельба. Им ничего не оставалось, кроме как спешно отступать в сторону спасительной лесополосы, укрываясь за редкими деревьями и кустарником.
По пути, под непрекращающимся огнём противника, потеряли нескольких членов группы. В густой «зелёнке» леса группа окончательно рассыпалась, бойцы потеряли друг друга из виду, ориентируясь лишь на звуки выстрелов и редкие крики раненых.
– Потом на нас совершенно неожиданно вышел тот самый майор Прокопчук. Как только он нас увидел, сразу же вскинул обе руки вверх и истошно заорал, что сдаётся в плен. Стригун, человек жёсткий и решительный, сначала хотел его пристрелить на месте, как потенциальную обузу, но в последний момент подумал, что медик в нашем положении может оказаться полезным, поэтому его решили взять с собой. Дальше мы наткнулись на заброшенный блиндаж, покосившийся и заросший травой, и решили там временно пересидеть, перевести дух и дождаться темноты, – закончил свой рассказ Терентий.
– Как майор себя вёл в плену? –
спросила медсестра. – Болтал непрерывно, как заведённая кукла, – ответил раненый. – Выдал абсолютно всё. Где находится их госпиталь, кто им командует, как зовут всех врачей, у кого какой позывной, а потом ещё сказал, что если ему дать немного времени, то он обязательно вспомнит и домашние адреса с телефонами всех офицеров. Короче говоря, сдал вас всех с потрохами, притом что ему даже никто не угрожал и пальцем не тронул, – с горечью закончил раненый. – Ну и тип же попался! Гнилой насквозь.
– Да уж… – задумчиво протянула Леночка, нахмурив брови. В её голове тут же созрел многообещающий план. – Значит, вот что, Терентий. Я замолвлю о тебе словечко перед нашим начальником госпиталя. В его власти сделать так, чтобы тебя сейчас не отправляли прямиком в комендатуру, где тебя ждут совсем другие «лекарства», а сначала вылечили здесь, в нормальных условиях. Иначе там ты можешь и загнуться от ран, ну или, что ещё хуже, к стенке поставят по обвинению в военных преступлениях.
Терентий невольно поёжился от этих суровых слов, живо всё представив.
– Чтобы этого не случилось, я сейчас же приведу сюда подполковника. Ты ему всё обстоятельно про того болтливого майора расскажешь. Понял меня?
– Так точно, понял, – с готовностью кивнул Терентий, чувствуя проблеск надежды.
Довольная собой и принятым решением, Леночка Зимняя, решительно развернувшись, поспешила в палатку к начальнику госпиталя, чтобы доложить обстановку и заручиться его поддержкой, а главное – произвести на Олега Ивановича правильное, с оттенком аромата духов, впечатление.