Глава 96
– Осторожнее, капитан! – взвизгнул майор Прокопчук, его голос сорвался на фальцет от неожиданности, когда военврач Соболев, нахмурившись, склонился над ним и принялся без церемоний разрезать его пробитые в нескольких местах, перепачканные грязью и обильно залитые темной кровью штаны. Ткань противно чавкала под ножницами.
– Терпите, коллега, – недовольно проворчал Дмитрий, не отрываясь от дела, и неожиданно скривил губы в саркастической улыбке. – У вас, Евграф Ренатович, прямо-таки уникальный зад. – Он ненадолго задумался, словно подбирая подходящее сравнение. – Напоминает какой-то чёртов магнит.
– С чего бы это вдруг? – искренне удивился старший по званию офицер, нахмурив и без того страдальческое лицо.
– А к нему постоянно всякие неприятности прилипают, – с едкой иронией заметил Соболев, и фыркнул, едва сдержавшись, чтобы не расхохотаться в голос вместе с переглянувшимися фельдшерами, которые тоже оценили чёрную шутку капитана, половина которой была чистая правда. Все помнили, как Евграф Ренатович медаль получил.
– Очень смешно, – злобно буркнул Прокопчук, с трудом сдерживая стон. – Я, между прочим, вас всех тут от верной смерти спас, а вы…
– Кого это вы спасли, позвольте узнать? – изумился военврач настолько, что даже на мгновение замер с занесёнными ножницами, но тут же продолжил аккуратно срезать липкие обрывки ткани, стараясь понять, насколько серьёзны повреждения.
– Да-да, именно я – вас, – с непоколебимой гордостью в голосе заявил майор, несмотря на явную слабость. – Между прочим, когда вы благополучно остались сидеть с фельдшерами и водителем в той самой спасительной промоине, это именно я отвлёк на себя внимание вражеских разведчиков. Специально побежал в сторону лесополосы, чтобы увести их подальше от вас, а они, как и следовало ожидать, устремились за мной. Правда, потом эти гады всё-таки захватили меня в плен, но это была чистой воды случайность! Просто не повезло!
– Насколько чистая эта случайность или нет, разберутся уже те, кому положено по уставу, – сухо отрезал Дмитрий, стараясь сохранять профессиональное спокойствие. Ему уже давно была хорошо известна уникальная способность Евграфа Ренатовича из любой, даже самой щекотливой и казалось бы безвыходной ситуации выходить с минимальными для себя потерями, ловко перекладывая вину на других и приписывая себе чужие заслуги. Медсестра из их госпиталя уже рассказала, как он красноречиво разливался соловьём перед следователем, нагло перетянув на себя все почести за спасение раненого Клима Андреевича. Тогда Прокопчук без зазрения совести заявил ему: это я, мол, сделал все возможное для вашего чудесного вызволения, а капитан Соболев тут совершенно ни при чем, просто случайно оказался рядом.
Тогда эта наглая ложь Дмитрия, признаться честно, немного задела, но он, если уж быть совсем откровенным, и сам не испытывал особого счастья от того, что спас такого скользкого типа, как Багрицкий. Потому и хотел поскорее забыть этот досадный эпизод своей военной биографии, как страшный сон. Он даже был готов великодушно простить майору эту наглую ложь, списав всё на стресс и контузию, но теперь… Военврач неожиданно ощутил, как внутри него медленно, но неуклонно нарастает глухая ярость, когда он окончательно понял, что Евграф Ренатович снова отчаянно попытается выкрутиться из этой неприятной ситуации, представив своё позорное и трусливое предательское бегство эдаким «лихим тактическим манёвром» ради якобы спасения своих боевых товарищей.
– Ай! – взвился Прокопчук, как ужаленный, когда злой и раздражённый Соболев резко дёрнул прилипшую к ране ткань особенно сильно, причинив ему нестерпимую боль. – Сделайте же мне наконец анестезию! Быстрее! Я сейчас потеряю сознание!
Фельдшеры, стоявшие рядом, замерли в нерешительности, ожидая прямого приказа капитана. Они тоже прекрасно понимали, чем может обернуться для всего их небольшого медицинского подразделения очередная наглая ложь майора. Он в очередной раз предстанет перед вышестоящим командованием белым и пушистым героем, а они, простые исполнители, окажутся жалкими баранами, которые от трусливого страха забились в ближайшую промоину посреди чистого поля и носа высунуть боялись, пока их мужественный командир в одиночку храбро отстреливался от превосходящих сил вражеских разведчиков.
Скрипнув зубами от досады и гнева, военврач Соболев бросил короткий взгляд на одного из своих коллег и едва заметно кивнул. Тот без лишних слов достал из санитарной сумки шприц-тюбик с обезболивающим и резким движением воткнул его прямо в плоть ягодицы майора.
Прокопчук от неожиданности заорал на фельдшера:
– Коновал! Кто так уколы ставит?! Ты где медицине учился?! На скотобойне?!
– В том селе, откуда я родом, – ответил коллега хмуро, – старых хряков успокаивали кувалдой по лбу.
Второй фельдшер и Дмитрий улыбнулись, а майор замолчал, – понял намёк.
– Я ваше хамство отражу в рапорте.
– Обязательно.
Тем временем военврач провёл осмотр и убедился, что жизни майора Прокопчука ничто не угрожает. Выпущенная из автомата пуля, словно шампур, пробила обе ягодицы, каким-то чудом не задев ни крупных сосудов, ни нервных окончаний. Через месяц Евграф Ренатович сможет работать, его даже не придётся отправлять на излечение в тыловой госпиталь.
– Как там у меня дела? – спросил он робко.
Соболева так и подмывало ответить, что всё очень плохо, и нормально сидеть товарищу майору больше никогда не придётся, не испытывая мучительной боли. Но, повинуясь врачебному долгу, ответил правду.
– Слава Богу! – облегчённо проговорил Прокопчук. – Так, а теперь скорее везите меня обратно в госпиталь.
– У нас нет машины, – ответил Соболев.
Майор хотел было развернуться, но застонал от боли.
– Что значит нет машины?! Вы что, потеряли вверенное вам военное имущество?! Да вы соображаете вообще, капитан…
– Я приказал водителю ехать в расположение артполка и оттуда сообщить нашим о случившемся. Он скоро вернётся.
– Что, нельзя было по рации сообщить?..
– И вызвать не себя вражеские дроны-камикадзе? – прервал его Соболев.
Майор скрипнул зубами от досады.
– Кто тут старший? – повысил голос.
– Ну, я, – отозвался Жгут.
– Меня зовут… – и Прокопчук назвал полностью свои ФИО, звание и должность, напрочь позабыв о том, что в зоне СВО в полевых условиях так изъясняться не принято, – слишком опасно. Командир разведчиков это заметил, но ничего не сказал. – Я требую, чтобы вы немедленно вызвали группу эвакуации.
Жгут недоумённо посмотрел на военврача.
– Он у вас всегда такой?.. – дальше прозвучало слово, означающее крайне неумного человека.
Дмитрий с сожалеющим видом пожал плечами. Мол, ну ты же сам всё видишь.
– Эй, как вас там! – возмутился Евграф Ренатович тем, что за его спиной общаются, а на него ноль внимания. – Я, кажется, к вам обращаюсь! Я старший офицер, вы обязаны…
Жгут поднял руку и сделал знак, означающий общий сбор. Потом протянул ладонь Соболеву:
– Удачи, брат. Мы дальше. Задачу выполнять.
– Удачи, дружище, – ответил Дмитрий, пожимая ладонь в тактической перчатке, но не отпустил её, а сделал жест, означающий «отойдём, разговор есть».
Когда отошли метров на двадцать, военврач сказал:
– У меня к тебе просьба будет. Ты и твои бойцы видели всё сами, как этот… – кивок в сторону майора, – сначала бросил нас и удрал посреди боя, а потом в плен попал. Наверняка сам сдался, но у меня доказательств нет…
– У меня есть, – перебил Жгут. – Один из моего авангарда сам видел, как этот Прокопчук, едва увидел противника, вскинул руки, отшвырнул пистолет и заявил: «Я сдаюсь! Не стреляйте! Готов сотрудничать!»
– Вот же… – выругался Соболев. – Так вот, будь другом, напиши обстоятельный рапорт на имя своего командования, как всё было. И постарайся, чтобы там не замылили это дело.
– Что, сильно он тебя достал? – сочувственно произнёс Жгут.
– Весь госпиталь наизнанку вывернул, – признался Дмитрий с досадой. Видит Бог, не хотел он так поступать, но сил уже не было терпеть Евграфа Ренатовича, а его предательство… всё решило.
– Даю слово, всё сделаю.
– Спасибо! – с теплотой и признательностью в голосе сказал Соболев.
Офицеры пожали руки, и разведгруппа ушла дальше, выполнять свою задачу.
Фельдшерам во главе с капитаном медслужбы пришлось мастерить из веток носилки, чтобы перенести Прокопчука от полузасыпанного блиндажа до дороги.
– А где этот хам, мы с ним не договорили? – попробовал он было возмущаться, когда Соболев вернулся.
– У него срочный приказ.
– Повезло ему, мальчишке. А то бы его командование узнало, какие бездарные хамы служат под их началом.
Соболев только головой покачал. Ощущение было такое, что после сильнодействующего препарата у майора окончательно снесло крышу, и он бредит наяву. Уложили его на носилки, осторожно понесли, глядя под ноги. Дмитрий пошёл первым, проверяя путь. Вскоре вернулись к дороге, и не прошло получаса, – Прокопчук к этому времени, на радость всем, заснул, – как вернулся Пахомов. Увидев раненого майора, удивился и спросил, как это случилось. Даже сочувствие появилось на лице Леонида, но когда узнал, при каких обстоятельствах Евграф Ренатович, а главное куда словил пулю, опустил голову на лежащие на руле руки и долго хохотал, не в силах остановиться.
Но потом всё-таки пришёл в себя и рассказал, что когда он нашёл-таки расположение артполка, там уже в медпомощи не нуждались. Причина отравления обнаружилась сама – один из рядовых где-то нашёл в брошенном населённом пункте банки с закатками. Раскрыл одну, поделился с товарищами. Изголодавшиеся по домашней пище они умяли две трёхлитровки за один присест, да и отравились.
– Полк связался с госпиталем? – спросил военврач.
– Так точно. Но там ещё решают, как быть и что делать.
– Ясно. Грузим этого, – Дмитрий кивнул на спящего раненого, – и быстро возвращаемся к своим. Хватит на сегодня приключений.
Обратная дорога всегда намного короче. Особенно если ты точно знаешь, куда ехать, и не боишься заплутать, а рядом не сидит вредный майор, способный своим ворчанием свести с ума. Потому водитель Пахомов уверенно домчал санитарную «буханку» до госпиталя, где первым делом майора Прокопчука отнесли в операционную, чтобы осмотреть с помощью приборов и убедиться, что у него не откроется вдруг сильное кровотечение.
Высокую честь заниматься пятой точкой Евграфа Ренатовича досталась военврачу Жигунову, отчего он лишь поморщился. Хотел было переложить ответственность за хрупкие плечи доктора Прошиной, но Соболев одарил его таким выразительным взглядом, что Гардемарин воздел руки:
– Дима, я просто пошутил.
Приведя себя в порядок, Дмитрий пошёл к начальнику госпиталя на доклад. Сообщил без утайки, как всё было, а потом в его присутствии написал рапорт, где указал, как подло поступил майор Прокопчук, бросив своих товарищей во время нападения противника. Передав бумагу подполковнику, военврач уверенно сказал:
– Я прошу вас, Олег Иванович, этот рапорт под сукно не класть, а дать ему ход. Вы сами слышали, что товарищ майор думает о нас, когда включали ту аудиозапись. Он не остановится, пока вы не покинете это место, и Прокопчук будет счастлив, если это случится по какой-нибудь криминальной причине. А если следователь Багрицкий сюда вернётся, вы прекрасно знаете, они оба постараются.
Романцов помолчал и спросил:
– Ты прав, Дима, но… я такого от тебя не ожидал. Не знал, что ты любитель на коллег рапорты писать.
– На коллег – нет. Но майор Прокопчук перестал быть таким в ту минуту, когда бросил нас на том поле и убежал, а после позорно сдался в плен врагу.
– Ты, Дима, не преувеличивай. Кто это видел?
– Будет рапорт от командира разведгруппы, которая вызволила Прокопчука из плена.
– Ну, вот когда будет, тогда и…
В этот момент полотняная дверь приоткрылась, заглянул помощник начальника госпиталя.
– Товарищ подполковник, вас просит… – и он назвал незнакомый позывной.
– Слушаю, – ответил Олег Иванович и тут же подтянулся. – Да, так точно. Здравия желаю. Да, есть такой, позывной Тополь. Так точно. Проко… у него нет позывного. Так получилось, виноват. Есть. Всё понял! Отбой, – и положил трубку.
Потом в глубокой задумчивости вернулся в кабинет.
– Ну, Дима… Знаешь, кто мне сейчас звонил? Сам генерал-лейтенант Крутицкий, командующий группировкой. Кто-то ему доложил, что некий майор медслужбы Прокопчук сдался в плен в нашем глубоком тылу, бросив коллег, а потом ещё подверг опасности группу разведчиков. Это твоя работа? Ну, как же он узнал?
– Я же докладывал, что с нами был старший лейтенант спецназа с позывным Жгут. Он и доложил, как всё было, в штаб группировки.
– То есть ты поверх моей головы пошёл, да? – спросил подполковник.
– Так точно, – и Соболев отвёл взгляд, понимая, что так поступать нельзя.
– Ладно, проехали. Честно говоря, ты прав. Этот Прокопчук у меня вот уже где со своими закидонами, – и Романцов провёл ребром ладони по горлу.
– Так что сказал генерал-лейтенант? – робко поинтересовался Дмитрий, поскольку задавать подобные вопросы в армии не принято, особенно когда речь идёт о беседе вышестоящих командиров.
– Что ты представлен к награде за высочайший профессионализм и личную храбрость. К какой не сказал. И ещё добавил, чтобы я написал на его имя рапорт, как всё было с Прокопчуком. Так что ступай, товарищ капитан, готовь дырку на кителе. А я пока займусь бумагами.
– Есть, – Соболев широко улыбнулся и вышел. Прожитый день стал казаться не таким уж и плохим, как показалось в тот момент, когда первые пули ударили по «буханке». В то мгновение Дмитрий подумал, что придётся, видимо, прощаться с белым светом. Четверым не выстоять против пятнадцати, особенно если у вас всего по автомату с одним рожком, а те вооружены до зубов и опытные вояки.
Но, к счастью, всё оказалось совсем иначе.
Соболев только что успел наспех пообедать в столовой и уже собирался вернуться к своим обязанностям в операционной, – отдыхать в прифронтовом госпитале команды не поступало, да и не предвиделось, а поток раненых, как всегда, был нескончаемым, словно река после дождя.
Внезапно его внимание привлёк силуэт бойца, который нетвёрдым, шатающимся шагом, словно пьяный, направлялся к нему со стороны главных ворот госпиталя. Его видавшая виды камуфляжная форма была местами потрёпанной и грязной, словно он долго пробирался через лесную чащу, а главное – бросалось в глаза полное отсутствие левой руки от самого локтя и ниже.
На обрубке виднелся туго затянутый на предплечье турникет – он же обычный кровоостанавливающий жгут, – и большая, неаккуратно намотанная повязка, насквозь пропитанная алым и успевшая потемнеть. В правой руке измождённый воин бережно нёс помятый целлофановый пакет, а за его плечами виднелся рюкзак и автомат Калашникова.
Изумлённый увиденным, капитан медицинской службы Соболев немедленно направился ему навстречу, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
– Здравия желаю, – хрипло произнёс воин, едва приблизившись. Его обветренное лицо, покрытое слоем пыли и грязи, с потрескавшимися, пересохшими губами, выражало крайнюю степень физического и морального утомления, словно он прошёл через настоящий ад. – Вы случайно не доктор будете?
– Так точно, – ответил Соболев, внимательно его осматривая. – А ты, собственно, кто такой и откуда?
– Фух… дошёл все-таки, – пробормотал солдат, и на его осунувшемся лице появилась слабая, едва заметная улыбка облегчения. – У меня тут это… – он с трудом приподнял свою изувеченную руку, демонстрируя капитану.
– А в пакете что? Что ты там несёшь? – с нарастающим тревожным любопытством спросил Соболев.
– Ну да… подобрал её и принёс вам. Рука моя. Подумал, может, вы мне её обратно пришьёте, а? – с какой-то детской наивностью сказал боец и стал медленно, словно подчиняясь чьей-то невидимой команде, закрывать глаза, погружаясь в глубокий, беспробудный сон или, что ещё хуже, теряя сознание.
– Быстро сюда бригаду с носилками! Живо! – заорал Соболев, заметив проходившего неподалёку санитара. Тот, словно подброшенный пружиной, тут же рванул в сторону главного операционного блока, пока военврач, осторожно поддерживая теряющего силы воина, стараясь не причинить ему лишней боли, помогал медленно опустить его обмякшее тело прямо на пыльную землю.