Продолжение "Воспоминаний" Евгения Петровича Самсонова (адъютанта А. Х. Бенкендорфа)
Сколько могу припомнить, после этого сражения, после неоднократных с места на место без подследственных передвижений, в продолжение коих в войсках наших стал осязательно чувствоваться недостаток в провианте и фураже (так что солдаты наши преимущественно питались собираемыми ими по дороге грибами), нас вместе со всем корпусом стянули к польскому уже городу Ломжи, где находилась главная квартира действующей армии и сам главнокомандующий, фельдмаршал граф Дибич-Забалканский (Иван Иванович).
Не знаю, что творилось в высших сферах в это время (1831); но очень хорошо помню, что мы с полком целый месяц простояли по квартирам в окрестностях Ломжи, в большой деревне Купишки.
Стоянка эта была для нас довольно приятна: все офицеры полка были вместе, придумывали всякие забавы и развлечены, гуляния, посещения Ломжи, где, между прочим, находился и наш полковой штаб; вечером собирались играть в карты, петь хоровые песни и проч. Меня, как помню, в особенности занимали воспитание и выездка моих лошадей; преимущественно моя верховая была отлично приручена и бегала за мною, как собака, что немало доставляло мне удовольствия.
Однажды вечером, когда уже стемнело, некоторые из наших солдатиков, проведав, что недоверчивые крестьяне скрывают от нас свое имущество, зарывая его в землю в лесах и отдаленных местностях, вздумали воспользоваться дешевой наживой и в числе нескольких человек отправились с лопатами в лес.
Подкараулившие их местные жители затеяли с ними драку, поднялся крик, гвалт; многие другие солдаты, случайно находившиеся вне селения, услышав в непроницаемом мраке, крики на польском наречии, вообразили себе внезапное нападение неприятеля и начали кричать: Поляки! Поляки! Кракусы! Разбирай ружья!
Командир нашего третьего батальона, полковник Белявцов, проходил в это время по улице селения; крики эти, постепенно усиливавшиеся, его озадачили и, опасаясь потерять время на разбирательство их причины, он приказал близ находившемуся барабанщику ударить тревогу.
Надо было видеть, какая тут началась суматоха. Офицеры и солдаты спешили наскоро одеваться и, выбегая на улицу, натыкались друг на друга, перекликались, не зная в темноте куда бежать для занятия своего места и т. д. Наконец, весь полк был под ружьем, все успокоилось, разобрали причину этой катавасии, виновника приказано было наказать, и всех распустили на сон грядущий; но этим дело не кончилось.
Мы, кажется, не сообразили, что находимся на военном положении, что вокруг нас расположены по деревням все другие полки гвардейского корпуса, которые, услышав, что у нас бьют тревогу и не ведая тому причины, сочли своею обязанностью, и совершенно справедливо, последовать нашему примеру. Одним словом: от одного к другому, от другого к третьему, и не более, как через час весь корпус был в ружье и в ожидании дальнейших приказаний.
Между тем корпусный штаб, точно также поднятый на ноги, рассылал во все стороны адъютантов и ординарцев для узнавания причины общей тревоги. Ночь была так темна, что многие из посланных вовсе не могли попасть к месту своего назначения, иные же попадали в ямы и канавы, и обстоятельство это разъяснилось не ранее, как с наступлением дня.
Многие полки, ожидая и не получая никаких дальнейших приказаний, провели эту ночь в строю, без сна. Вот что называется - гора родила мышь!
Войска наши продолжали бездействовать, когда разнесся слух, что из Петербурга к фельдмаршалу Дибичу приезжал генерал-адъютант граф О. (Ожаровский?) На второй или третий день по его приезде, новый слух, что Дибич заболел холерою (которой в войсках еще вовсе не было), а там, через день, мы получили сведение о кончине Дибича.
Солдаты говорили, что О. приезжал к Дибичу с приказанием ему умереть, и он взял, да и умер! Так ли это, или иначе? Господь их знает; но оно действительно было на то похоже.
Вскоре после кончины Дибича вновь возобновились военные действия под главным начальством начальника штаба действующей армии, генерал-адъютанта графа Толя (Карл Федорович), а там, в непродолжительном времени приехал граф Паскевич-Эриванский (Иван Федорович) и принял должность главнокомандующего.
В то время когда наши полки вступали победоносно в одну заставу Варшавы, польские войска выступали в другую по направлению к крепости Люблину и что за ними последовала наша армия; а так как в том числе было и несколько гвардейских полков, то Великий Князь Михаил Павлович тоже отправился с ними, оставив в Варшаве главноначальствующим моего генерала Бистрома (Карл Иванович).
С этого времени началась для меня и всех моих товарищей, адъютантов и ординарцев (в числе первых был Измайловского полка подпоручик Моллер (Федор Антонович), наш знаменитый живописец) довольно трудная служба.
Мы обязаны были поочередно, и днем, и ночью, с конвоем объезжать весь город для наблюдения за тишиной и порядком; при наступлении сумерек, ни один обыватель не должен был выходить из дому без зажжённого фонаря; ни в одном доме освещение не должно было продолжаться долее одиннадцати часов, и приведение в исполнение этого приказания лежало на нашей обязанности, так что неоднократно мне случалось, слезая с лошади у подъезда, в походной, а иногда и загрязненной форме, входить во второй этаж и при самом разгаре какого-либо вечера просить гостей разъезжаться по домам, а хозяев гасить освещение.
По истечении нескольких дней пребывания нашего в Варшаве, генерал Бистром, имея надобность доставить Великому Князю некоторые донесения и сообщения, возложил на меня эту обязанность. Мне предписано было ехать курьером, для отыскания Его Высочества (положительное местопребывание коего еще не было известно) и вручения ему данного мне конверта.
До первой от Варшавы почтовой станции я должен был ехать верхом со своим денщиком, далее же по выданной мне курьерской подорожной на почтовых лошадях. Очень помню, что, приехав на означенную станцию (кажется Яблонка), я сошел с лошади и отправился в почтовый дом, чтобы предъявить мою подорожную, и каково же было мое изумление и моя эмоция, когда я очутился в комнате наполненной пирующими офицерами польской армии?
Первая мысль, что это летучий неприятельский отряд, которые весьма часто являлись из лесу в тылу наших войск, крайне меня сконфузила; не менее того, не желая показать моей конфузии, я самым каким только мог грубым голосом потребовал от смотрителя лошадей и, вызвав его из дому, попросил объяснений этого неожиданного мною собрания.
Выяснилось, что это польские офицеры, едущие в Варшаву "зложить бронь", как они выражались, т. е. сдаваться. Так как на станции не оказалось в наличности лошадей, то, несмотря на мою досаду и угрозы, я нашелся в необходимости продолжать мой путь, как его начал, т. е. верхом.
Следующая станция была Люблин, которая только накануне была сдана поляками без боя, а потому, за неимением времени устанавливать надлежащее управление, в городе царствовала страшная неурядица; только что назначенный комендант, хотя и принял меня с подобающею военному курьеру заботливостью, но наотрез объявил, что ничем дальнейшему моему путешествию содействовать не может, так как ни почт, ни почтовых лошадей не имеется; что же касается до места пребывания Великого Князя, то, согласно последним сведениям, полученным в Люблине, Его Высочество должен в настоящее время находится в окрестностях местечка Щепёры, на двадцативерстном расстоянии от крепости.
Что мне оставалось делать? Пообдумав хорошенько, я решился, дав отдохнуть моим лошадям и, выкормив их, ехать далее опять-таки верхом. Этот план и был мною приведен в исполнение; но чтобы пуститься в дальнейший путь, по незнанию местности, мне необходимо было добыть себе проводника, тем более что уже начинало смеркаться.
Не думая долго, я отправился в первую попавшуюся мне на дороге корчму, и по достижении там, после больших усилий, тишины и молчания, я заявил во всеуслышание, что по казенной и самонужнейшей надобности мне требуется проводник до местечка Щепёры, что ежели найдется желающий принять на себя эту обязанность, то я заплачу ему что он пожелает, в противном же случае я буду вынужден, на основании военного положения, взять в проводники силком самого корчмаря.
После долгих криков, шума и гвалта, выискался наконец охотник. Убедившись предварительно, что он твердо знает дорогу, я с денщиком своим пустился верхом в путь в сопровождены пешего проводника. Опасаясь со стороны моего провожатого "сусанинской измены", я предварительно дал ему осмотреть мои два кобурные заряженные пистолета, а потом привязал его за руку к моему стремени, и мы тронулись в поход.
Сумерки скоро превратились в темноту, и через несколько времени наступила такая черная ночь, какой до той поры я никогда не видывал; в особенности же, так как путь наш лежал почти постоянно дремучим лесом, мрак был так велик, что я навесил себе на затылок белый платок, чтобы денщик мой мог следовать за мною.
Путешествие наше показалось мне чрезмерно продолжительно; но наконец, не могу сказать чрез сколько времени, мы вышли на опушку и издали увидали бивуачные огни. Не имея положительных сведений, какие это были войска, свои или неприятельские, я передал своего проводника наблюдению денщика, а сам сторонкой, тенью от огня, осторожно приблизился к кострам и, наконец, рассмотрев наших артиллеристов, подъехал к ним.
Оказалось, что местечко Щепёры тут и есть по близости, что в нем стоят пехота и артиллерия, но Великого Князя нет, и где он, неизвестно. Был второй или третий час ночи; измученный, голодный, я не мог ехать далее. Один из солдат взялся меня проводить в дом, где стояли их офицеры; разбуженные моим стуком, они тотчас вскочили, зажгли огонь и, узнав в чем дело, со свойственным русским офицерам радушием, принялись угощать меня, чем могли: накормили, напоили и спать уложили меня, моего слугу, и даже проводник и мои лошади не были забыты.
Тут я узнал, что польские войска окончательно сдались безусловно, и наши полки возвращаются в Варшаву. На другой день я легко отыскал штаб Великого Князя, передал порученный мне конверт и отправился в обратный путь вместе с нашими полками.
По возвращении в Варшаву, мы вскоре получили приказание следовать обратно в Петербург. Распрощавшись с добрым моим генералом Бистромом, который успел выхлопотать мне за взятие Варшавы орден Св. Анны 4-й степени на саблю с надписью "за храбрость", я возвратился к своему полку. В это время дядя Исленьев (Николай Александрович) получил, как генерал-адъютант, какое-то от Государя (Николай Павлович) поручение, вынуждавшее его, сдав командование Преображенским полком, на время обратного его следования, старшему по себе полковнику, - ехать вперед отдельно.
По отъезде дяди, мне не захотелось следовать с полком в офицерской артели; я привык более или менее к самостоятельной жизни, и мне пожелалось воспользоваться большей свободой, вследствие чего я просил и получил назначение следовать вперед с командою хлебопеков.
Команда эта, не припомню в каком числе рядовых, при фельдфебеле и нескольких унтер-офицерах, обязана была следовать несколькими днями вперед полка и в назначенных пунктах останавливаться для печения хлебов, которые и сдавались полку по его прибытии на определенных этапах.
У меня были в полном моем распоряжении дядина коляска, четверня лошадей с кучером и великолепный дядин повар, так что я путешествовал совершенным барином; но имея необходимостью идти шаг за шагом со своей командой, я обыкновенно от этапа до этапа отправлял её вперед при фельдфебеле, а сам не торопясь обгонял его в коляске, по дороге между станциями останавливаясь на мызах у польских панов, которые наперерыв угощали победоносного гвардейского офицера.
Положение мое крайне мне тогда нравилось, тем более что во мне начинал развиваться сильный вкус к охоте, и мои паны всеми силами старались угождать ему, так что один из них подарил мне легавую собаку; ружье у меня уже было, свобода полная; ну как же не поохотиться! Пороху всегда достать можно, дроби тоже; одного у меня недоставало - это необходимых охотничьих принадлежностей, как-то пороховницы, дробницы и проч.
В местечке Мариямполе возымел я желание попробовать достоинства моей легавой собаки в поле; за неимением по близости мызы мне была отведена квартира в корчме, большом одноэтажном каменном строении, в котором на одной стороне была изрядная чистенькая комнатка, где я и поместился, а в другой огромная комната для простого народа, а за этой комнатой небольшая кухня, где расположился мой повар.
Устроившись в моей комнате и пообедав довольно поздно, я начал делать нужные приготовления к завтрашней охоте. Теперь мне предстоит рассказ самого непростительнейшего и глупейшего поступка из всей моей жизни, в котором и в настоящее даже время, по прошествии 45 лет, мне совестно сознаться и который мог бы иметь неисчислимые для меня последствия.
Дело было под вечер; у меня перед диваном на столе стояли две зажженные свечи; добытый мною порох в количестве трех фунтов, за недостатком другого более соответствующего вместилища, находился на том же столе в простом холщовом мешке; уж это одно близкое соседство пороха с огнем было величайшею неосторожностью, но я и на этом не остановился: нельзя же было таскать с собою на охоте весь мешок и там из него вымерять заряды?
Необходимы были заготовленные патроны, а их-то у меня и не оказывалось! Не думая долго, я рассыпал часть пороха на листе бумаги, из другого листа стал делать маленькие пакеты; насыпать в них заряд по мерке и потом печатать их сургучом, - вторая неосторожность! Но и этого мало.
Усмотрев частицу смокшегося пороха в куске и зная, что посредством смоченного пороха производятся фейерверочные фонтаны, я не придумал ничего умнее как взять этот кусок в руку и зажечь его на свечке; фонтан произошел действительно великолепный, но только недолго я наслаждался им: часть искр, как и следовало ожидать всякому немного рассудительному человеку, попала в рассыпанный на столе порох, от него огонь сообщился мешку, и в одно мгновение произошел общий взрыв, и взрыв настолько сильный, что меня отбросило на диван, три двойные оконные рамы вышвырнуло на улицу, и оба подсвечника с загашенными свечами разметало по полу.
Довольно скоро очнувшись, я вскочил на ноги и с первою мыслью "не произвести пожара", бросился в темноте тушить ногами тлевшийся на полу порожний мешок; потом, с трудом отыскав дверь, выбежал в сени, тут насилу мог пробиться сквозь толпу хлынувших из корчемной комнаты мужиков, испуганных громом взрыва, которые, видя на мне еще тлеющий архалук, бросились меня спасать, полагая, что я застрелился.
Освободившись, наконец, от моих непрошенных спасителей, я отправился на кухню. Долго смотрел на меня Сергей (мой повар), не узнавая моего лица; наконец, бросился мне на шею с истерическим возгласом: "батюшка Евгений Петрович, что это с вами случилось!" Из этого возгласа я легко мог заключить, что лицо мое должно было быть достаточно обезображено, и действительно, взглянув в зеркало, я увидел, что на большей части лица кожа висела бахромой, а там где она не сошла, была черная как сапог.
В надежде сгоряча смыть эту черноту, я потребовал "умыться с мылом", и точно чернота пропала; но зато невозможно описать те страдания, которым я подвергся от прикосновения мыла к обожжённому и обнаженному телу. Вскоре после этой операции лицо мое стало пухнуть, так что к ночи левый глаз мой совершенно закрыло, правый же смотрел только в щелочку и то очень мутно.
Не имея никаких медицинских пособий в ничтожном местечке Мариямполе, я тотчас отправил гонца в наш полк, находившийся в двух или трех от меня переходах, с рапортом о болезни и с просьбою выслать мне доктора. На другой день приехал наш полковой штаб-лекарь Дьяконенко, грубый, но отлично-добрый малоросс.
Пожурив меня как следует, он сделал на лицо полотняную маску с прорезанным одним правым глазом (левого и места не видно было: так он запух), намазал какою-то мазью и велел носить не снимаючи, заявив при том, что на правый глаз он надеется, за левый же крепко сомневается.
Я был тогда в таком отчаянном положении, что надежда на сохранение хотя одного только глаза была уже утешением. Не велика ли милость Божья, сохранившая меня невредимо, после такого происшествия? И не велика ли была моя глупость добровольно подвергнуться такому происшествию?
Другие публикации:
- Скарятин споткнулся и сам себя убил нечаянно (Из следственного дела об убийстве егермейстера В. Я. Скарятина графом П. К. Ферзеном)