Продолжение "Воспоминаний" Евгения Петровича Самсонова (адъютанта А. Х. Бенкендорфа)
Вскоре в расположение армии приехал граф Паскевич-Эриванский (Иван Федорович) и принял должность главнокомандующего. Нельзя не сознаться, что со вступлением Паскевича дела наши пошли гораздо успешнее; о выигранных поляками сражениях уже и слухов не было: их везде разбивали и теснили к Варшаве.
Наш полк (Преображенский) имел случай участвовать в нескольких не особой важности перестрелках с неприятелем, которые все прописаны в наших формулярных списках, но о которых я положительно особого ничего припомнить не могу; знаю только, что за одно из этих сражений мы все подпрапорщики (нас было семь человек в Преображенском полку), в воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении против польских мятежников, произведены были в офицеры.
Всегда говорят, что первый офицерский чин бывает несравненно приятнее всех последующих; но этого я не испытал и весьма мало порадовался "моему благородию". Мне так было хорошо в моей солдатской шинели; я находился под крылышком у доброго дяди (Н. А. Исленьев), который меня любил и берег, сколько мог; никакая ответственность меня не тревожила, никакая особая обязанность по службе на мне не лежала; я был почти, что называется, "вольный казак".
С офицерством же начинались для меня караулы, дежурства, и прочие обязанности гарнизонной службы наряду с остальными офицерами; к тому же и новая обмундировка моя немало меня затрудняла: мы постоянно стояли на бивуаках вдали от городов, и много потребовалось времени и хлопот, чтобы мне обмундироваться в офицерскую форму.
Продолжая наше передвижение из стороны в сторону, с места на место, мы, наконец, в общем составе действующих войск, придвинулись к стенам Варшавы, и во второй половине августа началось бомбардирование этого города, весьма сильно укреплённого поляками. С первого же дня начала бомбардирования Варшавы, я был назначен бессменным ординарцем (вроде временного адъютанта) к командующему всей пехотой гвардейского корпуса, почтенному и храброму генерал-адъютанту Бистрому (Карл Иванович).
За несколько времени перед тем я случайно купил у одного казака прекрасную, молодую, рыженькую кобылку, сам ее отлично выездил под верх, и она мне как нельзя лучше послужила при этом случае. Польские войска весьма часто делали вылазки из города, и передовые полки гвардейского корпуса, при которых безотлучно находился генерал Бистром, а следовательно и я, постоянно принимали участие в горячей перестрелке с неприятелем и в атаках.
На второй или третий день сражения под стенами Варшавы, я был очевидцем великолепного дела лейб-гвардии Гусарского полка. Из одной из застав города выступил значительный отряд польской кавалерии, направлявшейся на левый фланг нашей линии. Лейб-гвардии Гусарский полк, получив приказание атаковать этот отряд, бросился с места марш маршем вперёд, в одно мгновение смял польскую кавалерию, обратил ее в бегство и пустился ее преследовать.
Увлечение было так велико, что гусары не заметили, как на плечах у неприятеля они вскочили в предместье города, за ними опустили шлагбаум, и они очутились, как в мышеловке, окруженные свежими войсками поляков. Раздумывать было некогда, ретироваться невозможно; мы, сочувственные свидетели этого эпизода, почитали уже лейб-гусаров окончательно погибшими, и какова же была наша радость и удивление, когда, через несколько минут, мы увидали наших храбрецов, выскакивающих из города чрез другую заставу!
Молодцы лейб-гусары, прорубившись сквозь окружившие их войска и проскакав по улицам не взятого неприятельского города, вылетели из близ лежащей заставы в глазах оторопевших поляков, не подумавших остановить их стремление; правда, что гусары оставили убитыми и ранеными в стенах города почти четверть всего полка.
Когда, по взятии Варшавы, мы посетили военный госпиталь, то в числе раненых я сам видел лейб-гусарского офицера Слепцова, получившего в этом деле 17 ран холодным оружием, и я видел его совершенно уже выздоравливающим; но к несчастью он скоро после того умер жертвой своей невоздержности.
После нескольких дней бомбардирования города, решено было идти на приступ передовых его укреплений, и на этот предмет вызывались охотники изо всех пехотных полков гвардии; всего требовалось с каждого полка по четыре обер-офицера и не помню сколько нижних чинов. Что все, до единого, офицеры Преображенского полка заявили желание идти в охотники, в этом нет ничего удивительного; но что весь полк солдат пожелал принять участие в приступе, это доказывает великолепный дух нашего войска.
Для соглашения числа предложений с числом потребности, начальство наше нашлось в необходимости принять жеребьёвый способ, как между офицерами, так равно и между нижними чинами. Из числа офицеров вытянули желанные билеты: поручик Языков (Александр Петрович), подпоручик Хозиков (Федор Никодаевич) и прапорщики барон Розен (Александр Григорьевич) и Челищев (Алексей Егорович).
Наконец, 25-го августа, в день, назначенный для штурма Варшавских укреплений, избранные охотники наши, сопровождаемые искренними пожеланиями всех нас, завидующих их участи, отправились на свой блистательный подвиг. Нечего говорить, что все они во время приступа были в голове штурмующей колоны и как офицеры, так и солдаты действительно показали собою пример от личной храбрости.
Из всех офицеров, бывших в охотниках, оказался раненым один Языков, и то очень легко в ногу, прочие же вышли из дела совершенно невредимыми; но любопытно было видеть, как близка была от них смерть и как Провидение хранило их.
Например, прапорщик Розен, в пылу общего увлечения, ворвался в костел Воли, где были сосредоточены неприятельские резервы. Солдаты наши, занятые рукопашным боем на валах укреплений, как-то не вдруг поспели за своим офицером, и Розен очутился один между сотнями поляков. Один удар штыком, и дело его было порешённое!
Нужно же было, чтобы поляки до того потеряли головы, что вместо того, чтобы колоть, повернули ружья прикладами, которыми и сбили Розена с ног; в этот самый момент подоспели солдаты и выручили его из весьма критического положения. По окончании сражения, когда поосмотрелись, на том же прапорщике Розене оказалось несколько нанесенных ему ударов, не причинивших ему ни малейшего вреда; а именно:
- лаковой кожи кивер его был сверху разрублен, и удар оружия остановился на полвершка от головы,
- одна пуля попала ему вскользь груди и остановилась в вате сюртука;
- другая пуля попала в металлический знак, имевшийся у него на самом горле, продавила этот знак, но до тела не дошла,
- третья пуля попала в кожаные ножны от сабли, висевшие у самой ноги; ножны прострелены насквозь, нога не тронута, и наконец,
- штыком оказался у него проколотым сюртук, панталоны и все исподнее белье насквозь, на теле же ни царапины! Случай этот я рассказал в подробности, как действительно редкий пример особенного покровительства Провидения, и за то прапорщик Розен был исключительно награжден офицерским Георгиевским крестом.
На другой день приступа, т.е. 26-го августа 1831 года, поляки сдали Варшаву с тем, чтобы войску их было беспрепятственно дозволено выступить из города, по направлению к крепости Люблину.
Я позабыл помянуть об одном эпизоде этого времени, собственно ничего важного в себе не заключающем, но интересном для меня как один из тех случаев, в котором я имел возможность видеть и любоваться хладнокровием Русского солдата. Это было, кажется, на второй день осады и бомбардирования передовых укреплений Варшавы.
Я стоял верхом позади своего генерала, который беспрестанно рассылал нас, своих адъютантов и ординарцев, с приказаниями в действующие полки нашей пехоты; в это время вдруг подъезжает к Бистрому солдат армейской пешей артиллерии, на упряжной артиллерийской лошади, и доносит ему, что он прислан от командира 5-й пехотной артиллерийской батареи полковника Павлова доложить, что батарея его стоить под картечным огнем неприятеля и, расстреляв все свои заряды, не может даже отвечать на выстрелы поляков, а потому и просит генерала сделать распоряжение о немедленном доставлении зарядов в 5-ю батарею.
Генерал Бистром, подозвав меня, приказал мне ехать к полковнику Павлову и передать ему, что ему (Бистрому) вовсе неизвестно, где находится склад артиллерийских снарядов и так как он командует пехотой гвардейского корпуса, то и распоряжения по означенному предмету до него совершенно не касаются, и чтобы он со своим требованием обратился к начальнику артиллерии генералу Гербелю (Василий Васильевич).
Выслушав приказание Бистрома, я вместе с приехавшим артиллерийским солдатом поскакал по указанному им направлению. По мере приближения нашего к предместьям города, все чаще и гуще стали летать нам на встречу неприятельские снаряды. Смотрю, мой солдатик остановил свою лошадь.
- Что ж ты? - спрашиваю я его.
- А вот, ваше благородие, поезжайте так прямо, вон на горке-то прямо, так и наткнетесь на нашу батарею.
- А ты то куда?
- Да мне надобно еще в другое место.
- Вздор, любезный! Тебя послали, так ты и должен приехать с ответом, - и с этим словом я схватил его лошадь под уздцы и потащил с собою.
Подъезжаю к месту, и что ж я вижу? Батарея в 6 или 8 орудий стоит в бездействии на каком-то огороде, буквально осыпаемая неприятельской картечью, а прислуга, за неимением более полезных занятий, упражняется прехладнокровно выкапыванием картофеля на ужин; несколько человек были перебиты в моих глазах, не успев окончить свою работу, что впрочем, не помешало другим продолжать её.
Чего не сделаешь с таким войском! Отыскав полковника, я передал ему приказание моего генерала и, что ж оказалось? Действительно заряды были все расстреляны, но за ними был послан офицер, который сейчас же их и привёз; а "солдат мой" сам придумал себе эту командировку вследствие ненормального расположения духа. Его приказано было поставить на самое видное место!