Впрочем, мама решила бороться за мои глаза до последнего. Повезла меня ко второму жрецу и к третьему, но везде слышала один и тот же вердикт: глаза необходимо удалить. И это вовсе не страшно, сейчас делают прекрасные протезы любого цвета и формы. Медлить с операцией - значит рисковать жизнью ребёнка!
Каким-то чудом мама достала контакты одного важного дяди из Министерства, а тот дядя послал мои анализы не куда-нибудь, а в Израиль. Ответ пришёл быстро – тамошние жрецы медицины считали, что глаза можно спасти. У них есть сильное лекарство, от которого, правда, вылезают волосы на голове, но потом всё отрастёт вновь. Так они обещали.
Дело теперь упиралось в документы. Тогда я впервые узнала о том, что существуют границы. Нет, конечно, я и раньше слышала про то, что наша страна – лучшая в мире. И сильно удивилась, узнав о том, что выехать за пределы лучшей в мире страны не так-то и просто.
В итоге мы и не выехали, но зарубежные медики вошли в положение и выслали своё чудо-средство в СССР. Однако, предупредили, что за процессом надо следить, особенно в момент полового созревания, когда мой организм изменят гормоны. Эти самые шальные и своенравные гормоны могут попутно запустить массу всяких нежелательных процессов.
Через два месяца процедур, когда от меня требовалось смирно и безропотно лежать, пока в вену капало спасительное лекарство, зрение вернулось. Не полностью, но всё-таки я видела маму, небо и крупные предметы. Это уже была большая удача.
Миновала первая без дедушки осень, за ней зима – тянучая, как оконная замазка, весна с её быстрыми ручьями и бесконечными скакалками, а лето принесло новые волнения. Мне исполнилось семь и впереди маячила школа.
Мама очень хотела, чтобы я училась в обычной школе. Она и сама там работала, правда из директоров пришлось уйти, опять же из-за частых отлучек, связанных с моим нездоровьем. Но всё же она преподавала математику и физику и могла бы за мной присматривать. Но не вышло.
Медицинская комиссия была непреклонна – только спец интернат. Я понятия не имела что это за зверь, но слово мне не понравилось. Мама тоже как-то сникла и по её реакции я поняла, что речь идёт о каком-то ужасном месте.
Начались хождения по кабинетам, мольбы и слёзы, но в конце августа я с чемоданом оказалась-таки в холодном и тёмном холле. Здесь должны были пройти мои школьные годы – самые чудесные, как утверждали по телевизору.
Но меня почему-то не покидало ощущение, что я оказалась в самой настоящей тюрьме, при чём отбываю наказание за преступление, которого не совершала.
Спальня для девочек находилась на втором этаже – там было немного теплее, чем на первом. Здание интерната для слепых и слабовидящих детей – двухэтажное, сложенное из панельных плит не отапливалось, а осень выдалась ненастной. С первого сентября зарядили дожди и похоже не думали прекращаться. Стены впитывали влагу, и мы - дети все тут же закашляли и зачихали.
Это было в самом конце 80-тых, однако вода из крана казалась жидким льдом. Санитарные процедуры по утрам превращались в пытку, и я очень скоро заболела и оказалась в изоляторе.
Теперь мой мир сузился до квадратного потолка и большого окна с решёткой для моей же безопасности. Впрочем, сил на то, чтобы подойти к этому окну у меня не было. Наверное, я бы сошла с ума от тоски, если бы не аудиокниги. Воспитательница принесла мне небольшой магнитофон с кассетами и реальность расширилась – приятный голос диктора отправлял меня то в далёкое прошлое, то в фантастически несбыточное будущее. Я выживала на необитаемом острове вместе с Робинзоном Крузо и отважно сражалась с ветряными мельницами вместе с Дон Кихотом, путешествовала по свету вместе с Синбадом-мореходом и плакала над судьбой бедной Ревеки. Каждая история погружала меня в новый яркий мир, вытаскивая из невзрачной реальности.
Спустя две недели я поправилась и вернулась в класс. У меня даже появилось желание самой поскорее научиться читать и писать, а главное сочинять собственные истории.
Чтение и письмо мы осваивали по системе Луи Брайля.
Этот Луи Брайль, оказывается сам ослеп в пять лет. Был он сыном обычного сапожника, жил в далёкой Франции и зрение потерял, поранившись шилом. Однако, это не помешало ему самостоятельно освоить игру на скрипке. Родители отдали его в институт, такой же как наш интернат, только в Париже. Там он показал свои суперспособности в учёбе и даже придумал особую азбуку, состоящую из выпуклых точек, которые нужно было прокалывать на плотной бумаге крохотным шилом, наподобие сапожного. Так одно шило лишило его зрения, а другое заменило зрение многим и многим людям во всём мире.
Начало - ТУТ, 2 часть, 3 часть
Спасибо за внимание, уважаемый читатель!