Физик-теоретик профессор Виктор Павлович Штрум похож больше на поэта или писателя, впавшего в творческий кризис. Он, вместе с семьёй, – женой Людмилой Николаевной, дочкой Надей и свекровью Александрой Владимировной Шапошниковой, – живёт в эвакуации в Казани. Война далеко. Грохот Сталинградской битвы не слышен. Воздух сухой и морозный. Александра Владимировна работает на заводе, Надя учится в школе. Людмила Николаевна, подавленная смертью Толи, сына от первого брака, штопает по вечерам носки, и от этого у Виктора Павловича портится настроение.
Чтобы как-то сдвинуть себя с мёртвой точки Виктор Павлович пускается во все тяжкие. Во-первых, начинает обращать внимание на милую улыбку гостеприимной Марьи Ивановны, жены его коллеги и соратника профессора Соколова. Во-вторых, знакомится с неким Каримовым (ранее судимым), рябым и некрасивым человеком (как это Гроссман вместе со Штрумом могут подумать о рябом человеке «некрасивый» в те времена?), приводит его с собой в гости в маленькую комнатку к Соколовым, где они почти каждый вечер ведут беседы за чашкой чая. Вскоре к ним присоединяется родственник Соколова, историк Мадьяров, и начинается откровенная антисоветчина. Звучат такие фамилии, как Троцкий, Тухачевский, Блюхер, Егоров, Гамарник, Дыбенко и много-много других врагов народа.
«Вот оно»! – Потираю руки я, искушённый читатель. – «Сейчас-то вас всех и сцапают»!
Дальше – больше. Смутьяны критикуют советское государство и социалистический строй. Больше всего старается Мадьяров:
« - Сталин строит то, что нужно государству, а не человеку. Тяжёлая промышленность нужна государству, а не народу. Беломоро-Балтийский канал бесполезен людям. На одном полюсе – потребность государства, на другом – потребность человека. Их никогда не примиришь».
Словом, смутьян. Все попытки законопослушного труса Соколова утихомирить гостей безуспешны, так же как попытки Штрума упорядочить хаос, вторгшийся в исследование подвергшейся воздействию сверхжёсткого излучения органической соли тяжёлого металла. Язык заплетается и кружится голова от таких выражений.
Это от Мадьярова Штрум услышал строки Мандельштама:
« Мне на плечи бросается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей…»
Не отсюда ли изъян, который заведёт Штрума в конце книги не туда, куда надо. Гроссман ещё вспомнит об Осипе Эмильевиче, не называя, правда по имени. В очень эффектной обстановке вспомнит. Если я, недалекий простак, догадаюсь об этом, то и большинство читателей – тоже.
В общем, катится Виктор Павлович по наклонной в места не столь отдалённые. А Мадьяров всё подливает масла в огонь. Вспоминает «Бесов» Достоевского, «Дневник писателя», декадентов, Чехова, который поднял на свои плечи всю несостоявшуюся русскую демократию…
« - Хватит, хватит», - кричит Соколов. Куда там. В спор вступает Каримов:
« ...Для Достоевского не все люди в России одинаковы. Гитлер, назвал Толстого ублюдком, а портрет Достоевского, говорят, висит у Гитлера в кабинете. Я нацмен, я татарин, я родился в России, я не прощаю русскому писателю его ненависти к полячишкам и жидишкам».
А если в современной России поговорить на эту тему широком кругу? Полагаю, крови прольётся немало. И не только из носа.
Легкомысленный Штрум в это время успевает отвлечься на жену друга:
« - Она славная, хорошая, если б только носик не краснел всё время».
Вот, после одного такого вечера, напившись чаю и наговорив на пару расстрелов и несколько ссылок в Сибирь (а говорили о Бухарине и процессах 1938 года), Штрум идет вместе с Каримовым по тёмной пустынной улице и рассуждают о том, что свой главный разговор русская интеллигенция, в отличие от иностранцев, ведёт за стаканом чая. Виктор Павлович хвалит Мальярова за ум и смелость. И тут, азиат Каримов берёт физика под руку и тревожно говорит:
« - Виктор Павлович, вы заметили, самая невинная вещь у Мадьярова выглядит как обобщение? Тревожит меня это. Его ведь в тридцать седьмом году арестовывали на несколько месяцев и выпустили. А тогда ведь никого не выпускали. Даром не выпускали. Понимаете?»
Поздно. Обычно трусоватый Штрум, уже упоён свободой и ничего не боится. «Париж стоит мессы…»
Внезапно ему в голову приходит мысль. Он видит новое объяснение в природе тех ядерных явлений, которые ранее не имели объяснения. Если б эту сцену снимали в кино, то можно было бы представить в темноте над головой у смело шагающего по опустевшей казанской улице горбоносого кудрявого мужчины, яркую вспышку ядерного гриба и обрывки физических формул, падающих ему под ноги вместо снега.
Тем временем Сталинградская битва подходит к своему логическому концу. 20 ноября 1942 года переходят в наступление войска, сосредоточенные в калмыцких степях. Среди них корпус Новикова. Полковник отличается тем, что задерживает наступление своих танков на восемь минут, продлив артиллерийскую подготовку, чтобы сберечь машины. Сталин торопит Ерёменко, Ерёменко торопит Толбухина, Толбухин торопит Новикова, а Новиков выжидает намеченное время, смотрит на движение секундной стрелки и не даёт приказа о наступлении. Вот так Вождь Партии и два генерала ждут, пока выдуманный герой Гроссмана отдаст приказ:
« - Белов, жарь!»
Корпус Новикова выполняет боевую задачу без потерь. Неудобнов жмёт руку Новикову, Гетманов обнимает и целует командира корпуса.
Полковник скачет вдоль колонны своих тридцатьчетвёрок на белом коне, сжимая в руке красное знамя. Это уже моя отсебятина.
Ночью Гетманов, решивший отметить победное наступление вместе со своей походной бабой (Вершков назвал её по-другому) получает шальную пулю в пах. Опять вру, да что же такое…Ночью Корпусной комиссар Гетманов сообщает начальнику штаба Корпуса генералу Неудобнову о том, что написал письмо о том, как командир корпуса самолично задержал начало решающей операции на восемь минут. И ни одна шальная пуля в Гетманова не попадает.
Ну, не везёт Евгении Николаевне на женихов и всё тут.
Штрумы возвращаются в Москву. Виктор Павлович – на белом коне, одолженном у Новикова. Вру, как всегда, но это не отменяет научного триумфа талантливого советского физика, знающие люди сравнивают работу Штрума с трудами Планка, Бора, Ферми. Однако триумф краткосрочен – некто профессор Гавронов заявляет, что работа Штрума ненаучно построена и вытекает из идеалистических воззрений западных физиков. Белый конь выскакивает из-под Виктора Павловича, а над головой талантливого физика сгущаются тяжёлые московские тучи. Было ли что-нибудь в то время тяжелее этих туч?
Штруму кажется, что волна успеха подняла его. На самом деле, он уже стремительно падает вниз вместе с этой волной. Против него интригуют. Директор института бездарный Шишаков, начальник отдела кадров Дубенков, заместитель директора Касьян Терентьевич Ковченко. Последний особенно элегантен – в чёрном пиджаке и вышитой украинской рубахе. Наивный Гроссман хотел, чтобы роман напечатали в 1960 году. Ха-ха! В острый соус травли добавляется еврейство Штрума и разговоры с Мадьяровым. Посадят. Виктор Павлович этого боится, но хлебнув свободы за чаем в Казани с Мадьяровым, уже не может остановиться. От него отворачиваются коллеги. Жена Соколова Марья Ивановна сознаётся мужу в своей любви к Штруму. Соколов запрещает её общаться с опальным физиком.
На заседании Учёного совета института решают уволить Штрума. «Посадят», - в очередной раз думаю я, а в это время по радио раздаётся голос Левитана, сообщающий об овладении городом и важным железнодорожным узлом…Звучит фамилия полковника Новикова. А у Евгении Николаевны приняли передачу для Крымова в приёмной НКВД на Кузнецком мосту. Виктор Павлович ходит по комнате и напевает строчки из романса:
«…а он забыт, один лежит…»
Дочь Надя рассказывает Виктору Павловичу о том, что отец её одноклассницы, специалист по каким-то древнегреческим наукам, записался на фронт добровольцем. Его там заставили чистить уборные. Бедняга сослепу мёл мусор на командира роты, за что получил удар кулаком в ухо и разрыв барабанной перепонки. Что стало с этим командиром роты? Погиб геройски при форсировании Днепра? Сдался в плен? Пропал без вести? Дошёл до Берлина и вернулся живым и невредимым, позвякивая орденами и медалями? Стал инвалидом без рук и ног в бою при взятии Кенигсберга?
Виктор Павлович беспокоится только об одном – Марья Иванова не звонит ему. Умница, смельчак, настоящий влюблённый. Посадят. Хорошо, если в «шарашку» попадёт. Чем он хуже Сологдина? Впрочем, в «шарашку» Солженицын может не пустить, он ведь не жаловал Гроссмана.
Стоит заметить, что, несмотря на все беды, свалившиеся ему на голову, Виктор Павлович продолжает работать. Он работает потому, что не может не работать. Обычно к вечеру его начинает посещать мысль об аресте. И вот происходит невероятное. Сказка! Песня!
Звонит телефон, и голос с грузинским акцентом говорит:
« - Здравствуйте, товарищ Штрум».
Сталин. Две минуты. Волна снова начинает поднимать Виктора Павловича вверх. Высоко ли? По крайней мере, не посадят и не расстреляют.
Как-то он звонил Булгакову. Как-то он позвонил Пастернаку. Гроссман упоминает этот факт, не называя фамилий.
« Другого знаменитого и очень хорошего человека он спросил об арестованном товарище, и, когда тот растерялся и невнятно ответил, Сталин сказал:
- Плохо вы защищаете своих друзей».
Это он о Мандельштаме.
А это Мандельштам о нём:
«Мы живём под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца, -
Там помянут кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища…»
Попробуй, защити такого друга.
Роман подходит к концу. Я стольких достойных и недостойных героев не упомянул. Сталинград освобождён. Красивая Женечка, скорее всего, последует за своим Крымовым в Сибирь. Новиков получает от неё письмо. «Ничего не могу с собой поделать. Еду к мужу». Самого полковника отзывают в Москву. Тревожно. Сам Павел Петрович, получив этот приказ, впервые спал спокойно ночью до утра после долгих бессонных ночей. Штрум встречается с Маленковым. «Мы будем огорчены, если в какой-либо мере помешаем вашей работе в области физической теории…»
Я где-то в отзывах о романе читал, что Штрум подарил тирану атомную бомбу. Не согласен. Этот собирательный образ советского физика-ядерщика подарил нам, реальным наследникам Новиковых, Шапошниковых, Берёзкиных, Грековых, Левинсонов, Штрумов и многих, многих, многих других жизнь. Как это не пафосно звучит. Автор все же напоследок капает дёгтем в столовую ложку мёда Виктору Павловичу. Бюрократы из института ласково и нежно вынуждают подписать выдающегося физика письмо против врачей-убийц профессора Плетнёва и доктора Левина, погубивших великого писателя Максима Горького.
Я читал немало критических замечаний по поводу романа. Для меня они незначительны. Я настаиваю на том, что «Жизнь и судьба» отличная и нужная книга. Мой экземпляр ещё сильнее истрепался. Что ж, потрёпанность – признак хорошей книги.