А вот Олька Кошкина ничего в нем никогда не будила.
Кошкина не была похожа на Алису Селезневу. Она была просто обычной Кошкиной - самой высокой девочкой в классе, худой, как сельдь из жестяной банки. С бесцветными волосами и анемичной мордочкой. Платяная моль. Килька. У нее и прозвище было соответствующее - Доска-два соска.
И характер у Кошкиной был очень уж противным. Легко перебегала из одного девчоночьего лагеря в другой, вынюхивала чужие секреты и разбалтывала их по всему свету. Подлизывалась к учителям. Единственной ее подругой была Таня Малкина. Эта Малкина Кошкину буквально боготворила - смотрела ей в рот и подражала во всем: также закатывала глаза и противно морщилась. Кошкину недолюбливали, сторонились, но и не задевали. Не будили ее дремлющее лихо.
А Петя один раз все же это лихо разбудил - в пятом классе он неосмотрительно отвесил Ольке небольшой тычок. Причину отвешивания он не помнил. На скаку долбанул Кошкину по худой горбухе и понесся себе дальше. Наверное, спешил портфель Верхозиной припрятать в мужском туалете. Он и забыл даже о том тычке. Двинул и забыл. Но с рук ему это преступление, конечно, не сошло.
На следующий же день в школу заявился отец Кошкиной. Он был милиционер. Крупный и белобрысый дядька. С красным лицом, пудовыми кулачищами и взглядом настоящего убийцы. Кошкин батя пришел в милицейской форме и даже с табельным оружием - на ремне у него болталась кобура. Пахло от родителя каким-то едким одеколоном.
Он подкараулил Петю в темном углу за кабинетом трудового обучения. И внушительно сообщил, что повыдергает у него все ноги в случае, если он, эдакий пога...ец, хоть раз еще в своей жизни тронет пальцем Олю Кошкину.
Пятиклассник Петя, конечно, испугался тогда не на шутку. Кошкин отец смотрел сурово, сжимал кулаки и даже будто еле сдерживал себя - так ему хотелось повыдергивать Пете все ноги.
И Петя всю эту беседу, конечно же, испуганно молчал. Иногда, когда было особенно страшно, сопел и часто моргал. И изредка бросал взгляд на кобуру. Кто-то из пацанов рассказывал, что у милиционеров в кобуре на самом деле пистолетов нет. Там у них может быть все, что угодно, но не пистолет. Например, огурец вполне может быть. Или сосиска "Молочная".
Несмотря на непростую ситуацию, на Петю, ярко представившего огурец в пупырышках в кобуре Кошкина, вдруг напал смех. Он даже тихонько хрюкнул. Так бывает, когда смеяться совсем нельзя, а тебе приспичило. Тогда особенно делается смешно. И удержаться любому человеку в такой ситуации непросто.
Кошкин папа, услышав хрюк, удивленно крякнул. Он покрепче ухватил Петю за рукав и громким шепотом пообещал, что засунет его в тюремную камеру на расправу к настоящим уркам. А в тюрьме хулиганы, наподобие вот Пети, определяются жить рядом с отхожим местом и подвергаются выдергиванию ног чуть не ежечасно. “Ты слышишь, маленький мерзавец?!” - спросил папа Кошкин и потрогал себя за кобуру.
Пете было так страшно, как никогда ранее. Он боялся сразу всего - и свирепых урок, и родителя Кошкиной, и кобуры. И отхожего места. И еле слышно выдавил из себя Петя честную клятву о том, что с головы Оли Кошкиной более ни одного волоска не упадет. Буквально ни единого.
Кошкин папа тяжело смотрел на Петю. И тоже поклялся в том, что уроет этого рыжего Короедова, если клятвы он своей не сдержит. “А еще пионер”, - сказал на прощание Кошкин. И ушел своей тяжелой поступью.
Такой вот разговор у них тогда состоялся - целых шесть лет назад.
И Петя слово свое держал крепко - Кошкину он все оставшиеся школьные годы чудесные никогда не трогал. И волосы с ее головы по Петиной вине не падали. Даже когда она выпрашивала специально. Дразнила его, как тигренка в зоопарке. Он держался (помнил об огурце) и лишь прятал руки поглубже в карманы.
Держался до самого выпускного, а потом вдруг натворил дел!
Прощай, дорогая Селезнева Алиса. Прощайте, несчастные ноги!