Через девять месяцев на свет появился Сережка. И глаза его, лишенные младенческой голубизны, были длинные, лисьи, желтовато-зеленоватые, колдовские. Тома лежала в палате и прислушивалась к едва слышным пискам на краю коридора родильного отделения. Ей казалось, что плачет ее сын. Тома отыскала в телефоне заветный номер и отправила на него сообщение: «Ты стал отцом. Мальчик родился. Я просто хочу, чтобы ты об этом знал». Она представлять, как в кармане кожаной куртки пиликнет «раскладушка». Байкер прочтет сообщение и… Вспомнит ли он Тамару?
Борис увидел Сережку и пропал раз и навсегда. Это ведь чудо, когда плоть от плоти твоей, кровь от крови твоей – настоящий живой человек, и у него есть чувства, и желания, и капризы. И этот человек, словно очаг с живым огнем, согреет стылый дом Тамары и Бориса. Конечно, согреет. Иначе и быть не может. Борис бережно нес кружевной сверток к ступеням родного дома. Укладывал в кроватку. Долго разглядывал упрямые брови, длинные ресницы и капризно сжатый рот новенького, чистенького человечка и соглашался с родной матерью: Сережка – вылитый Тамара. Любимый, единственный сын. Это – такое счастье.
Борис несколько раз вставал ночью, подходил к кроватке и всматривался в черты дорогого человека. От ресниц Сережки на щечки падала тень. Говорят, новорожденные – некрасивые, бурые, сморщенные, как гусенички. Неправда! Сережка был настоящим совершенством! Борис вынул ребенка из колыбельки и прижал к груди.
- У нас будет все хорошо! У нас будет прекрасная семья. Никаких ссор и криков, никаких драк и разборок. Только любовь! Ты мне веришь?
И вдруг, как взрыв:
- Оставь его! Не трогай! Не прикасайся к нему, ты…
У Тамары бешеные глаза, дикие! Всклокоченные волосы, скривленный рот. Не царица Тамара – Тамара ведьма! Она подскочила к мужу и выхватила младенца рывком, со злобой, с яростью.
- Нельзя будить ребенка! Нельзя будить ребенка! Слышишь, мерзкий идиот! – и, вдруг очнувшись, тихо произнесла извиняющим тоном, - вот будут резаться зубки, носи на руках, сколько душа твоя пожелает…
***
А через три дня под окнами дома стояла длинная белая машина. И из машины вышел тот самый Тамарин байкер. Он распахнул двери и взлетел по лестнице. Тамара, увидевшая в окне своего любимого, упала в его объятия. Она то смеялась, то плакала, то снова смеялась… Тамара взяла байкера за руку и повела в детскую, к маленькой колыбели, где спал после кормления Сережа. Байкер склонился над колыбелью и смотрел на своего ребенка с нескрываемым удивлением. А потом он подхватил сильными руками Сережу, прижал его к себе и понес вон из дома.
Борис окостенел. Остолбенел. Он мог бы в три секунды нейтрализовать байкера, и тот бы валялся на полу со сломанным позвоночником. Но как же ребенок? Его ребенок? Плоть от плоти, кровь от крови?
- Боря, прости меня. Я – подлая, низкая тварь. Но… Андрей – отец. Он – родной отец. Так вышло, так получилось. Ты не виноват. Прости! – Тамара, уже одетая, с сумкой, стояла перед ним, - Прощай. Так будет честнее!
Боря молчал. Он превратился в соляной столб. Жизнь для Бори закончилась в ту самую минуту, когда за Тамарой захлопнулась дверь.
***
Катерина стала совсем старенькой. Давно уже умер дорогой супруг, и она который год влачила скудное свое существование. Боря пил. Пил беспробудно несколько лет подряд. А все из-за этой поганки, ведьмы, проститутки Томки. Удивительно, оказывается, так легко сломать человека. Томка жила хорошо. Иногда приезжала к родителям со своим выводком: Сережкой и двумя дочками Сашкой и Машкой. Приезжала на дорогой машине, разодетая в пух и в прах. Муж ее иногда сопровождал, и Лаптев расстилался перед ним в лепешку.
Катерина проходила мимо и молилась, чтобы Бог лишил ее зрения: невозможно было на это смотреть. Боря слонялся по каким-то помойкам, собирал там медь, продавал и пропивал заработанное. Иногда, в минуты пьяного раскаяния, вспоминал о матери и приносил ей конфеты. И тогда они пили чай. А потом Боря снова уходил. Возвращался пьяный, грязный и босой.
- Я его полюбил, мама! Он же был мой! – раз за разом его пьяные рыдания рвали Екатерине Степановне душу.
Утром просыпался виноватый, униженный, тихий. Звенел рукомойником и исчезал на сутки, а то и на трое. Слабый, слабый человек.
- Чечню прошел, хоть бы что, - обливалась слезами Катерина Степановна, уткнувшись в мохеровую кофточку подружки Марии, - а сломался, из-за этой… Господиии!
- По всякому бывает, - утешала Катерину Мария, - Чечня не сломала, а осадок остался. Может, совсем немного и надо было, чтобы Борька с катушек слетел. А ты в церковь сходила бы, Катя. Ну что ты, в самом деле? Про «Неупиваемую Чашу» знаешь? Сходи, сходи…
А Катерина Степановна вдруг разрыдалась еще пуще.
- Ой, Машка. Ой! Натворила я дел с этой церквой… И рассказала подруге все, как на духу. И как молилась за Борьку, и что Богу обещала, и про дивную уборщицу с бутылкой живой воды – все рассказала.
Мария долго молчала. А потом крякнула, совсем как мужик.
- Ну ты дура, Катька… Ну ты и дура… Видела всякое, но чтобы такое… Бегом хватай своего Борьку, пока не поздно и – прямой наводкой – в храм!
- Дак, а я, что скажу-то?
- Ты совсем тупая? Бегооом!
***
Катерина Степановна не стала дожидаться Борьку дома. Положила в сумочку проездной, смиренно просидев на лавочке двадцать четыре минуты, дождалась «четверку», идущую на кладбище через городскую свалку. На нужной остановке вылезла и направилась к сторожке свалки.
Орали жирные чайки, и Катерине казалось, что они кружат над нею специально: высматривают, как бы Катерину сокрушить. Женщина пониже пригнула голову, трясясь от суеверного страха.
Добралась до сторожке. Постучалась. Открыл ей мужик в полосатой шапочке и потертой джинсовой куртке, одних лет с Борей.
- А вы не знаете, как можно мне Бориса Мохова найти. Говорят, он тут у вас работает?
- Борьку-то? А погоди, мать. Ты зайди пока, посиди маленько. Вон, смотри, чай, торт вафельный – угощайся. Я быстро.
Мужик привел Борю. Тот был уже под хмельком, но не сильно.
- Мама! Ты чего?
Катерина Степановна, малюсенькая, с маленькими ручками и ножками, обутыми в детские кроссовочки, сидела на шатком стульчике и кротко смотрела на сына.
- Что же ты, Боренька, про папу-то забыл. Сегодня же година ему. Вот, собралась на кладбище. Поехали вместе? Крестик поправим, порядок наведем какой-никакой…
Боря не отказался и покорно последовал за матерью.
На могиле Алексея чисто, даже уютно. Убрали прошлогодние листья, подсыпали пшена. Посидели. Борис хотел помянуть отца. Достал из кармана «маленькую», но отчего-то застеснялся и спрятал бутылку обратно.
- Ну, пойдем в церкву, свечку за упокой поставим, - вздохнула Екатерина Степановна.
Беленькая церквушка стояла недалеко. В ней пока было тихо и малолюдно. Перекрестились неумело, поклонились. Зашли внутрь. Пахло воском, ладаном, чистотой. Тихо перешептывались между собой женщины в свечной лавке. Свет проникал в окна церквушки, и маленькие сияющие пылинки кружились в солнечном луче, словно каскад звезд в млечном пути.
Борис чувствовал запахи, слышал звуки и вдруг ощутил еще один, отвратительный, омерзительный, чужой. И это зловоние исходило от него, от волос, рук, содержимого карманов, изнутри, от сердца, от души. Хотелось умыться, очиститься, окутаться в солнечное сияние, спрятаться от всего, что с ним случилось, в потоке золотых нитей, идущих… не от окон. От лика Спасителя, от его удивительных, все понимающих глаз.
И больше всего на свете Борису хотелось сию минуту, сейчас же – разбить на мелкие осколки злополучную «маленькую». Уничтожить ее и не слышать никогда, никогда этот отвратительный, адский запах…
***
Он уже полгода подвизался трудником при Дымском монастыре. Впереди – много дней, часов и минут, посвященных Отцу Небесному. А на душе уже легче, проще, светлее. И крест, возвышавшийся прямо из воды Дымского озера, дарил надежду на спасение.
Цвела весна. Солнце плавило все, что оставалось от пышных сугробов. По синему небу плыли легкие облака.
Странный цвет у весеннего неба. Откуда-то взялись перламутровые оттенки, окрасившие и небосвод, и всю землю, что простиралась под ним. Жемчужно сияли белоснежные крылья у лебедей, косяком пролетевшими над головой Бориса. Озеро, разорвавшее ледяные оковы, тоже переливалось, словно перламутровая раковина. Даже ветви деревьев, еще не проснувшихся после зимней стужи, серебрились, облитые жемчужным сиянием утреннего солнца.
Борис зажмурился от удовольствия. Воздух был сладким, будто и не воздух это, а лимонад «Буратино». Он шагнул со ступеньки кривоватого крылечка приюта трудников при тихой обители. Кошка Маруська потерлась о ногу и требовательно мявкнула.
- Нахалка ты, нахалка. В храме мыши совсем одолели, а ты корм магазинный требуешь, - улыбнулся Борис, - пойдем уж, посмотрим, чем тебя покормить.
Кошка, мурлыкнув льстиво, потрусила за высоким и крепким, еще совсем не старым мужчиной, по дорожке, заботливо обложенной гранитными валунами и аккуратно выметенной. На клумбе-рабатке умильно кивали хрупкими головками крупные, отливающие жемчужным светом, подснежники…
Автор: Анна Лебедева