И вот в самый драматический момент, когда благоухающий заграничным парфюмом адвокат приводил веские аргументы в защиту «оступившихся юношей», будя в сердцах зевак сочувствие к сидевшим на скамье подсудимых, когда у старого следака ходили ходуном желваки, а Рая была близка к обмороку, явилась в зал группа молодежи во главе с Федором.
Его вызывали, как свидетеля. Он честно, громогласно и глядя прямо в глаза судье, рассказал о Раиной жизни в их городке. О ее честности. О том, как она вела активную работу с детьми. На каком хорошем счету была среди коллег. И вообще, была замечательной девушкой, а не той, какую из нее тут пытаются сделать, чтобы оправдать чудовищный поступок мерзавцев. Да! Мерзавцев! Их расстрелять мало!
- А вы бы расстреляли? – государственный обвинитель поднял косматую бровь.
- Расстрелял бы, не задумываясь, - ответил Федор, - во всяком случае, трусливо бы не прятался за спины папы и мамы, не открещивался бы, и помоями не поливал!
- Артем Кормушкин, коего вы так осуждаете, утверждает, что именно с вами Раиса имела любовную связь, - улыбнулся «душистый» адвокат, - именно к вам она так спешила в тот роковой вечер.
Федор ответил, гордо подняв голову:
- Артем Кормушкин и мизинца Раиного не стоит. Между мной и Раей не было никаких любовных связей. Она – честная девушка, она была верна этому Кормушкину… Я даже не могу сказать, кто из этих четверых, насильников и женишка, больший подлец!
- Мы рады, что вы и ваши друзья так яростно отстаиваете честь Раисы. Приятно, что в нашей стране живут и работают сознательные комсомольцы, готовые постоять за правду! Но огульно обвинять постороннего человека, не причастного, собственно, к делу – не по-советски, товарищ! Мы судим не его, а сидящих на скамье! – обвинитель пытался перевести ход дела в прежнее русло. Здание суда гудело, половина уже искренне сочувствовала Рае.
Судья призывал присутствующих к порядку. «Душистый» адвокат суетливо перелистывал бумаги. Обвиняемые переглядывались и поганенько усмехались. Кормушкин младший вжал голову в плечи – на него нехорошо посматривали. Его нервы уже не выдерживали - Тема ожидал понимания от окружающих, а этот приезжий хлыст натурального преступника из него делает! Не выдержал, крикнул из зала:
- А ты сам женился бы на такой, ты, правильный наш?
Федор сжал зубы, поискал в ревущей толпе Артема, полоснул по нему холодным взглядом,
- С радостью женился бы!
Артем хамовато улыбнулся и снова крикнул:
- Так женись, че ты, за*сал?
Казалось, судья сломает свой молоток – народ невозможно было угомонить. Люди свистели, улюлюкали и гоготали. Из строгого заведения получался цирк – взвод милиции не справится.
Федор спустился с трибуны, прошел по узкому (яблоку некуда упасть) проходу зала и остановился напротив ряда, где умирала от тоски и стыда Рая.
- Рая, - Федя протянул руку к ней, - выходи за меня замуж.
Она поймала его взгляд: искристый, гневный и… бесконечно добрый к ней. Протянула руку ему доверчиво, как спасителю.
Федор вывел Раю из зала в абсолютной тишине. И только потом общество взорвалось оглушительными аплодисментами.
«Красиво» - подумал старый следователь, - «Вот это парень!»
***
Ребята Федора помогали Рае собрать вещи. Мамка Нина растерянно застыла посреди комнаты.
- Так и не выпьем, что ли, за свадебку?
Никто с ней не разговаривал. Рая же, в глубоком ступоре, сидела на топчане, уткнувшись взглядом в колени.
- Вроде все. Пошли, Раечка, - сказал Федя.
Ребята несли ее чемоданы. Поначалу разговорчивые и восторженные поступком своего вожака, они отчего-то подавленно молчали. Вдруг Сашка Симакин, лучший друг Федора, решился:
- А как же Настя, Федь? Ты ведь не серьезно, да? Ну, Райке мы на первых порах поможем, ясен перец, с жильем, с работой… Настя тоже поймет, мы объясним, в этом суде иначе нельзя было… Она отличная девчонка, даже гордится тобой будет… Не серьезно же, да?
Федя вновь взглянул на понуро плетущуюся Раю.
- Сашка, ты дурак? Я не играю представления. Я не петрушка. Взялся спасать девушку, так и буду с ней до конца.
Сашка вытаращил на него глаза.
-Ты не петрушка, Федька, точно. Ты – сказочный идиот!
Федя ничего больше не сказал.
***
А Рая, как впала в ступор, так и не выходила из него. По-хорошему, надо было обратиться к психиатру, чтобы вывести девушку из пограничного состояния, но Федор не сделал этого. Мотивация простая:
- Я не позволю Раю запихнуть в психушку. Нет. Не позволю. Она будет жить, как нормальный человек.
Федю никто не понимал. От него отвернулись практически все. И даже родители, вставшие на сторону Насти. Вот уж они искренне не могли принять рыцарский поступок сына – отвергнуть невесту ради… кого? Зачем? Себя не жалко, так Настю бы пожалел. Она в чем виновата? Ей это все – за что?
Свадьбы толковой не было. Расписались Федор с Раей тихо в загсе и стали жить к коммуналке при заводе. Рая, к чести ее, несмотря на тяжелое свое состояние, сопротивлялась этой свадьбе, как могла:
- Ты же меня совсем не любишь. Ты же все это из жалости делаешь. У тебя же невеста…
А Федя отвечал неизменно:
- Люблю, верю, невесты, кроме тебя, нет у меня.
Господи, какой дурак, все-таки…
Рая чувствовала – не так все, не так. И она честно пыталась избежать этой свадьбы. Жалко было Настю, невозможно смотреть людям в глаза. Стыд. Стыд. Стыд. И… одновременно она цеплялась за Федора, как утопающий за соломинку. Ей не от кого было ждать помощи – она была совсем одна. Насилие, позор, насмешки, предательство Темы, его родителей, предательство матери – Рая была на грани помешательства! Она с трудом контролировала себя. Ее одолевало странное состояние – накатывала тоска, не хватало дыхание, нарастал ужас, паника, дикий страх. Рая пряталась в большой, трехстворчатый шкаф и сидела там часами, пока не уснет.
Федя возвращался с работы. Вытаскивал жену из шкафа, относил на руках на кровать, укрывал одеялом и сидел рядом, поглаживая ее по жестким, свалявшимся волосам. Рая успокаивалась и проваливалась в глубокий сон. Утром Федя варил для Раисы кашу, заваривал чай и кормил ее с ложечки. Рая ела плохо – ее тут же рвало.
Пришлось идти в больницу – на фоне стресса ведь могла открыться какая-нибудь язва желудка или еще что серьезное. Язвы не нашли. Зато обнаружили беременность. У Раисы была физиологическая особенность – беременность не удавалось обнаружить из-за регулярного женского цикла. Худенькая от природы Рая проворонила эту беду – животишко не рос, никаких признаков не было, кроме тошноты… Аборт делать поздно, искусственные роды вызывать в ее состоянии – опасно.
Надо было рожать. Рая решилась: выдавить это цепкое, живучее существо из себя как можно быстрее. Написать отказную и забыть про него, как страшный сон. Развестись с Федором – пусть будет счастлив без Раи. Спасибо ему – он помог. Научиться как-то жить самой, без Феди. Это будет невероятно сложно, невозможно, тяжело. Но надо. Надо. В конце концов, есть шкаф. В конце концов, можно лечь и в больницу. Пусть. Зато Рая избавится от ужаса, временами не дающего дышать. Позже, гораздо позже она узнала название странной своей болезни: панические атаки. С ними можно было бороться. Но тогда она еще ничего не знала. Себе на беду.
Живот долгое время оставался практически плоским. Рая не собиралась питаться правильно, поедать тоннами творожок, яблоки, пить витаминные соки, в общем, есть за двоих, как едят счастливые мамочки. Она счастливой мамочкой не была. Она ненавидела то, что сидело сейчас в ее утробе. Ей казалось, что ТО, что сидело в ее животе, и на человека даже не похоже, какое-нибудь отвратительное белесое существо, паразит, урод, жрущий Раю изнутри.
Паразит, похожий одновременно на тех троих из ночного кошмара про мотоцикл, про поле, про лес. Паразит, похожий на того, кто орал на суде:
- Так женись, чё ты, за*сал?
Паразит, похожий на свирепо-чванливых Кормушкиных с их пустыми разговорами о шмотках и деньгах, особенно, на Кормушкину. С таким-же кругло-жирным лицом, губо накрашенными губами, с размазанной на подбородке помадой. Или с лицом мамы-Нины, с ее морщинистой шеей и заискивающими повадками. Нет, нет, нет. Она не может больше терпеть, она лучше умрет сейчас, только бы и ЭТО умерло вместе с ней!
Вечером Федя снова нашел Раю в шкафу. Она была без сознания. Скорая. Больница. Капельница. Передачки с дефицитными бананами. Страдающие Раины глаза. И внезапно, как в сказке, вдруг выпятившееся, откуда-ни-возьмись, смешное пузо. А в пузе – малюсенький, но уже человечек, у которого есть глазки, и нос, и уши. И сердце бьется по-настоящему, по-человечески. И вот этого маленького человечка ненавидит мама, хочет бросить и даже… убить.
Федя, Федя… В прежние времена такие, как ты, носили вериги и уходили в пустошь, молиться. А сейчас таких, как ты, боятся и не понимают. Крутят у виска пальцем и жалеют. А ты не обращаешь внимания на них. Ты сам их всех жалеешь… Федя, Федя, что же ты делаешь?