В далеком 1978 году двадцатилетняя Раиса была совсем другой, жизнерадостной и жизнелюбивой. Она закончила техникум, и теперь ей оставалось лишь отбыть практику в Ленинградской области, чтобы потом вернуться к любимому жениху в поселок под Устюжной, сыграть веселую свадьбу, нарожать кучу ребятишек и жить-поживать, как все советские люди – дружно и счастливо. И, желательно, долго.
Особенной красавицей Рая никогда не была. На всех парней красавиц не наберешься. Да и не в красоте дело, главное, чтобы душа была чистая и светлая. И доброе сердце. Ну, этого добра у Раи хватало с лихвой. Артем ее любил. Почему? Да ни почему, любил и все. У него вся жизнь уже наперед расписана была. Тогда можно было еще расписывать всю жизнь наперед. Страна жила по госплану, пятилетками. И народ жил пятилетками. Очень удобно, никаких форсмажоров. Это теперь молодежь ориентируется по кредитам и ипотекам. Так себе занятие. Ну да ладно, речь о конце семидесятых, «золотом» брежневском времени, именуемом сегодня «застоем».
Артему не нравилось, что Рая будет работать в другом городе. Он с удовольствием запретил бы Раисе отлучаться, но… Таковы правила, а с правилами нужно мириться. Родители Темы, супруги Анна и Василий Кормушкины бурчали, бухтели, предлагали подключить связи, кое-кому сунуть на лапу, чтобы будущая невестка не болталась, не пойми, где, но сама Раиса была упряма и непреклонна.
- Мне потом работать. А там очень современный завод, есть чему научиться!
Ну что с нее возьмешь?
К слову, Кормушкины Раису недолюбливали. Считали ее неподходящей парой сыну. Они – зажиточные люди, умеющие выжать копейку из ничего. А у Раи одна мама, и та, говорили, не совсем здоровая. Муж погиб еще на войне, и Раю не совсем здоровая Нина родила уже после войны. Непонятно, от кого. От тоски, поди, тошно одной-то. В общем, тощая Райка, вы*ердыш, Кормушкиных вовсе не радовала. Так ведь сын с характером. Люблю – и все. Пришлось смириться, авось, что и получится.
Нина перед новыми родственниками крутилась, как лиса. Такие родственники! Ей хоть на старости лет нуждаться не придется. У Кормушкиных было большое хозяйство: две коровы, овцы, свиньи, бараны, птица. И участок, несмотря на строгие земельные законы, был прихапан, будь здоров. Пока все в селе ограничивались веселеньким штакетником с палисадом, Кормушкины отгрохали высоченный забор с толстенными воротами вокруг каменного дома. И никто, и ничего… Дружили с председателем, в племянниках имели прокурора, проживавшего аж в Москве. Этот прокурор с семьей каждое лето заглядывал к тетке на недельку – отдохнуть после курорта в Крыму.
Привозил груши, персики, абрикосы. Кормушкины южные фрукты скоренько перерабатывали в варенье, джемы, вино. Так московский прокурор, как бай, в столицу возвращался уже с готовыми консервами домашнего производства. Да еще ягоды-грибы из вологодского леса. Надо понимать! К ноябрьским все сельское семейство выезжало «на Москву» и везло с собой чемоданы парной убоины. К племянничку, разумеется. Тот морду кривил, конечно (неделю терпеть крикливых гостей), но терпел – мяско кусалось, а тут – благодать! И по рынкам шастать не надо. И руководство не придерется – от родственников же. А вот подмазать кое-кого можно.
Сама Кормушкина со скотиной не возилась (делать ей нечего, что ли?), для этого у нее работники были, тайно нанятые за натуру, молоко, яйца, остатки убоины, корма, и всякий дефицит. И тут нарисовалась эта Нинка со своей дочкой. Как Рая снюхалась с Темкой – непонятно. Что он в ней нашел? Кормушкина собственными руками эту Нинку придушила бы, да сидеть за нее, дуру, не хотелось.
В общем, Нина на седьмом небе от счастья. Рая влюблена. Темка планы строит. Кормушкин старший смирился, подсчитывает расходы на свадьбу. Кормушкина льет потихоньку в подушку слезы. Совет да любовь.
Уехала Раиса. Ей выдали комнату в общежитии. Познакомили с коллективом. Ей предстояло работать лаборантом. Завод шумный, гремит, ревет, а в лаборантской тихо-тихо. Колбы, горелочки, отчеты. Грунты, смеси. Интересно. Девочки приветливые, тоже практикантки. Начальница Ольга Васильевна, женщина пожившая, к пятидесяти, строгая, но справедливая. Здорово!
В профкоме завода Раису обязали, как комсомолку, вступить в комитет молодежи. Комсоргом был Федор Дибров, красивый, сильный, замечательный во всех отношениях парень, гордость завода! Был он из простой семьи, отец – фронтовик, мать – ветеран труда. Есть, чем гордится. Пошел по стопам родителей, работал отлично, еще и комсомольцами руководил.
Ой, в него девочки влюблялись, как не знаю кто! За Федей просто девичий шлейф тянулся! Его бы воля, так он бы веревки из девушек плел! Любую выбирай – никто не откажет. Но Дибров по натуре своей подлым не был. Хороший парень, добрый, ответственный, душевный – всегда прибежит на помощь, всегда поддержит… В общем, на Руси таких святыми считали, честное слово!
Рае тоже Федор очень понравился. Но влюбляться в него она не стала – жених в Устюжне. И жениха Раиса искренне любила. Но подружились с Федей. Интересный парень, много читает, много знает, простой. Легко с ним. Что непонятно – объяснит. На праздниках – душа компании. Замечательный друг!
Началась прекрасная, рабочая пора. Сил и энтузиазма хватает. Руководство идеям ребят не препятствует особо и не придирается по пустякам. Танцы в ДК, концерты для ветеранов, экскурсии в Ленинград, кружки, выезды в колхоз на работу. Как у студентов, только теперь вчерашние студенты стали взрослее, осмотрительнее.
Многие женаты. Детишек имели. Так и для детишек какие мероприятия закатывали! Зимой молодыми семьями собирались, составляли из санок поезд и тащили на горку по накатанной колее. Смех, визг, хохот. А потом среди заснеженных елей и сосен устраивали большой костер и чаепитие.
А Новый Год какой отгрохали! Федька Дедом Морозом нарядился, так такому Деду самый главный московский Дед Мороз позавидовал бы! А Снегурку ему какую подобрали – прям, СНЕГУРКА! «Откопали» девоньку Настю (Настя-я-я-я… имя какое…) в педагогическом училище, кто-то из заводских девочек был с ней знаком. Такая фарфоровая, нежная, с льняными волосами, ну прямо от Евгении Филоновой из известного фильма-сказки не отличишь! Детишки на празднике боялись на нее дышать и мужественно умоляли воспитателей открыть окно – а то Снегурка растает!
Вот в эту Снегурку наш Федя богатырь и втрескался. Таился, конечно. Стеснялся. Но Рая чувствовала – втрескался. Иначе как понять его круги около общежития педучилища? И как не порадоваться за парня, когда Настя вышла к нему сама. Юная, прекрасная, трогательная, хрупкая такая…
Никто не ревновал. Настя Федору идеально подходила.
- Ой, девки, как в кино! – однажды Светка, соседка по комнате не выдержала, - на них смотришь, и сердце тает! Какие дети у этих ребят родятся, сдохнуть от зависти можно!
И все были со Светкой абсолютно согласны.
Между тем, срок практики заканчивался. На выходных и в отпуске Рая приезжала домой и видела: к свадьбе готовятся усердно. Свекровь заморочилась с платьем, взяв на себя все расходы, достала по большому блату модельные туфельки (московский прокурор расстарался). Названо было на праздник человек двести народу, и все такие лица – упасть, не встать, будто не Рая замуж выходит, а Галя Брежнева, честное слово!
У мамы Нины даже поступь изменилась – важная такая стала. Где-то второй подбородок успела наесть. На запястье часики тикают. В общем, соответствует званию сватьи, а то, не дай Бог, что люди-то скажут…
И так Раисе неприятно стало: какие-то все алчные, только о деньгах разговоры: кто сколько зарабатывает, кто что достал, стырил, купил… Больше никаких тем. Кормушкина (вот уж правильная фамилия у тетки – Кормушкина) целый день Раисе содержимое шкафов и сервантов демонстрировала, мол «дивись, голытьба, в какой дом тебя берут». Тошнило от нее!
За Темкой сребролюбия Рая раньше не замечала. Может, казалось ей так. А тут в глаза бросается – только и разговоров, что о деньгах, вещах, блате. Перспективы московские. Перед двоюродным братцем в лепешку расстилается. Противно. Пустой какой-то.
А Раиса ему про свое, про переезд в город, где практику проходила. И ведь комнату обещали дать, если вернется, и для мужа работу подберут. Там жизнь! Там хорошо!
Темка злился. Оно, конечно, понятно: у него планы пошире будут. Спорим: любая современная женщина мечтала бы о таком деловитом мужчине, как Антон? И Раины комсомольские идеи засмеяли бы, правда? Вот и Темка ее засмеял. А потом уже и по-настоящему рассердился:
- Слушай, Райка, ты мне все уши прожжужала своим городишком! И комсомольцами своими! И этим Федей! Спишь с ним?
Раиса чуть не задохнулась от возмущения! Как он мог! Да она ни разу ни в какую сторону не взглянула даже!
- А чего тебе глядеть? Страшная. Ни кожи, ни рожи. Правильно мама говорит…
Что там мама Темы говорила, Раиса не дослушала. К-а-а-а-к влепит Теме пощечину, да какую! Развернулась – вон из дома побежала. В свою избушку-конурушку влетела, чемодан в руки и на станцию! Пешком, пять километров, через поле! В ночь! Дурища!
Семидесятые-восьмидесятые годы считались спокойными годами. Преступлений – минимум. И если что-то такое случалось, то потрясало людей до глубины души. И случалось – на земле рая нет, увы.
Пока наша беглянка, вся в слезах, спешила, ломая каблучки и не замечая тяжести чемодана, на станцию, чтобы успеть на проходной поезд «Вологда-Ленинград», останавливающийся в Чудцах, около города Раиной мечты, навстречу ей катился мотоцикл «Урал» с коляской. За рулем восседал городской гопник Сашка Левашов, за его спиной – Андрюха Варзин, дружок, а в коляске Митька Петров. Троица спешила на танцы в поселок – местных девок пощупать, и деревенским парням начистить сопатки. Все трое – пьяные в стельку. Всем – море по колено, и ноги крутят фуэте, потому что управлял ими разбитной, хмельной бес, который вечно на Руси творил многие беды с людьми!
Урал пьяно выписывал круги по полю, парни надирались теплой водкой по пути все больше и больше. И пришел тот роковой момент, когда бес из озорного и игривого чертенка вырос в косматое чудище болотное, злое, жестокое, белоглазое. В такие моменты нужно вязать озверевших людей и запирать на замки булатные, от греха. Но запирать троицу было некому. Вокруг – поле широкое, поросшее наивной ромашкой. Бесись – не хочу.
И тут – беленькая фигурка, тоненькая, как стебелек невинной ромашки. И чего такая ромашка по полю гуляет одна? А давай вместе погуляем? А почему нет? А мы хотим гулять, и ты, т*арь, будешь!
Мотоцикл кружил вокруг девушки. Она металась. У всадников проявился охотничий азарт. И все, что было черного в их душах, взбаламутилось и поднялось на поверхность. Ей выкручивали руки, как кукле. Ее крик только воспалял. Было весело. Кровь кипела. Треск разрываемого ситцевого платьишка будоражил самые смелые фантазии.
Они бросили ее на поле, изломанную, изувеченную, истерзанную. Раздраконенный «пикантным приключением» дьявол требовал «продолжения банкета». Тем вечером в поселковом клубе произошла кровавая драка с поножовщиной. Потом – милиция, скорая, вонючий обезьянник. Все возмущались – до чего городские дошли! Ату их! Парня нашего чуть до смерти не зарезали. И никто, никто не обратил внимания на главную жертву скотов – худенькую девочку, приползшую домой почти под утро.
Мама Нина схватилась за сердце. В ее голове пронеслось: все! Больше ничего не будет, ни свадьбы, ни тихой, спокойной жизни, ничего.
Если Райка заговорит…
- Молчи ты, ради Бога! Молчи! Позорище какое, Господи! А зачем ты одна шлялась? А куда ты шла? А? А?
Рая умоляла мать истопить баню. Мать не слышала ее. Тогда девушка пошла на реку. Она шла и шла по илистому дну, пока ее голову не скрыла холодная вода. И не было бы никакой Раи, если бы случайный рыбак не увидел эту картину. Скинув болотники и плюнув на застарелый ревматизм, он бросился спасать глупую. А та, до смерти испугавшись мужчину (она теперь до смерти боялась любого мужчину), царапалась и орала истошно. Дооралась до больницы. А там все и выяснилось – изнасиловали девку. Кто?
Не говорит. К стене отворачивается. Ну, следак умный, многоопытный, сам отец дочек, выяснил, что к чему.
И к поножовщине прибавилось изнасилование. Родичи лихих всадников схватились за головы. К Нинке в поселок ломанулись со всех ног. В ногах валялись, умоляли простить. Деньги предлагали. Замуж за одного из насильников девку выдать предлагали. Квартиру в городе предлагали. У-го-ва-ри-ва-ли. Нинка голову сломала – как быть? И того хотелось, и этого…
За головы схватились и протрезвевшие лиходеи. О своей пакости они помнили хорошо, и, спрятав друг от друга глаза, договорились – не было ничего. Ничего не было. Не пойман – не вор. А вот – незадача. Поймали и к стенке приперли.
Дело было громкое. Народу в суд понабилось… Интересно же – девку трое изнасиловали. Кто-то паскудно хихикал. Кто-то мозолил языки до хрипа:
- Она с женихом поссорилась из ревности. У нее в другом городе любовник, а Темка и прознал. Райка к любовнику и намылилась. А тут – эти на мотоцикле. Порезвились маленько! А теперь сколько народу страдает. Стыды! Позорище! Парней за решетку! Говорят, Нинка деньги у родителей взяла. Взяла, взяла… За позор, - говорит, - и разрушенное счастье дочки. Ага!
- Какай-я…
- И не говори, и не говори… Хорошо, до свадьбы все открылось! Пригрели бы Кормушкины змею на груди. Довела она их до ручки.
- Ой, да они сами, кого хочешь, доведут. Нашла, кого жалеть.
- Да, да, твоя правда! А ты слышала, у Кормушкиной…
Языки длинные. Времени – вагон. На чужой роток не накинешь платок.
Нинка транжирила дармовые деньги в хвост и в гриву. Насильники по девичьи истерили за решеткой. Кормушкины брезгливо отплевывались и открещивались от Раисы. А Тема официально им заявил:
- Какая она мне невеста? Она в тот вечер сбежала от меня к своему хахалю в Пикалево!
В больнице лежала Раиса, никому не нужная, всеми брошенная. В здание суда ее привезли на Скорой. Старый следователь держал Раю за руку. Его трясло. Раю трясло. Он, бывший фронтовик, всякой мрази за жизнь повидавший, чуял – кончилась девчонка. Сломали поганцы девчонку. И не только они – практически все сломали ее и выкинули. Чудес не бывает. Все.
Автор: Анна Лебедева