Глава 75
Вижу главврача, который выходит из операционной, немного шатаясь. Устало снимает маску, смотрит на меня, вымученно улыбается и говорит:
– Знал бы, Эллина Родионовна, что вы мне такой сложный случай подсунете, не стал бы им заниматься, – но в глазах Вежновца вижу искорки, ещё не успевшие погаснуть. Так смотрит человек, искренне влюблённый в свою профессию. Его временными трудностями не запугаешь и даже наоборот: они заставляют его трудиться ещё усерднее. Вот и Иван Валерьевич такой: оставаться бы ему всегда кардиохирургом, – цены бы не было! Но амбиции потащили его во власть, и теперь прекрасный специалист в нём просыпается нечасто.
Я счастлива тем, что это тот самый случай. Богдан Романенко будет жить, а теперь ещё и получит отличное медицинское обслуживание. Такое, о котором в Киеве он не мог даже мечтать. Ни он, ни его бабушка с дедушкой, которые стоят в сторонке, прижавшись друг к другу, испуганные, бледные.
Подхожу к ним, сообщаю, что с их внуком всё будет хорошо. Елена Владимировна со слезами радости бросается меня обнимать, её супруг более сдержан, но и у него глаза влажные. Я даже представить себе не могу, что они пережили, пока были у себя в родном городе. Постоянные отключения электричества, треволнения за ребёнка, оставленного им матерью. Они наверняка рвались к ней сюда, в Россию, только немного не успели: началась война, разделившая семью. Но теперь они скоро воссоединятся.
Я говорю Елене Владимировне и Павлу Антоновичу, что им теперь остаётся только ждать и надеяться, когда Богдан сначала очнётся после общей анестезии, потом его снимут с аппарата ИВЛ, и он сможет с ними пообщаться, а потом и его мама приедет.
– Совсем забыла спросить: вам есть где остановиться? – спрашиваю их.
– Да-да, не волнуйтесь. Доктор Круглов нам сказал, что специально для нас неподалёку от клиники сняли номер в гостинице, с трёхразовым питанием. Не пропадём, – отвечает Елена Владимировна.
Улыбаюсь, глядя на неё с мужем, и снова тёплое чувство на сердце: миллиардер Галиакберов оказался даже щедрее, чем можно было себе представить. Мало того, что оплатил доставку больного мальчика в Россию, так ещё и его дедушке с бабушкой помог обрести временное пристанище. Да, но как же…
– Простите, что спрашиваю. Но по каким документам вы заселитесь? Они у вас есть вообще? Ведь если это паспорта вашей страны, боюсь, как бы не возникли проблемы… – начинаю говорить, но Павел Антонович достаёт из кармана две бордовые книжицы с российским гербом.
– Вот, к нам, пока тут ждали, подошёл незнакомый молодой мужчина. Сказал, что он от Николая Тимуровича, и отдал. Мы глянули с Леной и чуть в обморок не упали. Это наши российские паспорта, представляете?
Снова улыбаюсь, потому что возможности олигарха, кажется, вообще безграничны. Пока члены семьи Романенко летели в Петербург, он умудрился организовать им гражданство Российской Федерации. Да ещё, оказывается, и Богдан теперь, когда ему исполнится 14, сможет паспорт получить – у него есть свидетельство о рождении, выданное, – мне его Павел Антонович тоже показывает, – буквально вчера одним из органов ЗАГС города Санкт-Петербурга. Чудеса, да и только!
К нам подходит доктор Круглов, с волнением спрашивает, как всё прошло. Я кратко рассказываю и прошу помочь пожилым людям добраться до гостиницы. В их возрасте столько переживаний в течение суток могут негативно сказать на здоровье. Ну, а уж Вежновца они, разумеется, поблагодарят потом, нужно будет организовать их встречу в палате Богдана. Возвращаюсь к себе в отделение, тоже мечтая поскорее отдохнуть.
Я очень рада, что всё так получилось. Переодеваюсь и еду домой, чтобы успеть попрощаться с Игорем. У него снова поход, его АПЛ отправляется бороздить просторы Мирового океана и обеспечивать надёжный ядерный щит над нашей Родиной. Попросила мужа взять меня с собой, чтобы посмотреть, как субмарина станет покидать родные берега. Но капитан первого ранга Золотов мне в этой просьбе отказал, объяснив так:
– Элли, прости, не могу. Я в такой ответственный момент должен всё внимание сосредоточить на службе. А если ты окажешься у причальной стенки, то не смогу оторвать от тебя взгляда, а это опасно. У меня под командованием подводный ракетный атомный крейсер всё-таки, а не лайба.
Я так и не могу понять: он шутил или говорил серьёзно? Вот умеет мой Игорь иногда произнести слова в такой тональности, что и ходи потом, думай. Но пусть мне в прощании возле трапа субмарины и отказано, зато можем насладиться последними часами в нашем доме. Пока Роза Гавриловна ещё не привезла Олюшку из детского садика, я успеваю принять душ, а потом хватаю своего товарища капитана и тащу за собой в спальню.
Оттуда мы выходим лишь через полтора часа, и как раз вовремя: внизу слышно, как няня приехала. Она отправляет Олюшку переодеваться, я встречаю её в гостиной, и Роза Гавриловна произносит ежедневный доклад. Что чадо моё вело себя хорошо, мальчиков не обижала, они её тоже, словом детсадовский день прошёл без происшествий. Не как бывало раньше, когда ко мне или к няне подходил какой-нибудь ребёнок, показывал руку с синяком и говорил жалующимся голосом:
– А ваша Оля меня покусала.
Был такой период в жизни моей дочери. Кусачий, я так его называю. Длился примерно год, и мне казалось, что это было связано с ростом молочных зубов, поскольку она всё тащила в рот и грызла, грызла. Пришлось даже потом к стоматологу водить, благо у нас в клинике и такие специалисты имеются. Когда последний кариес был залечен, я дочь строго предупредила:
– Если будешь и дальше грызуном, то придётся снова идти к тёте-доктору, и она опять будет сверлить тебе зубки.
Мне подумалось, это заставит мою дочь задуматься. Она же с усмешкой ответила:
– Мамочка, а мне у зубного доктора понравилось! Смотри, что она мне подарила, – и протянула на ладошке маленькое пластиковое сердечко, оказавшееся, ни много ни мало, контейнером для хранения молочных зубов. Но после того случая Олюшка перестала грызть и… принялась кусаться. Никого, слава Богу, не травмировала, хотя был момент, когда воспитательница из параллельной группы мне сказала:
– У вас растёт неадекватная дочь. Вам нужно её сводить к психологу.
Я постаралась сдержаться, чтобы не нагрубить, и вскоре та педагог своё мнение резко изменила, когда директор детсада назначила её работать в группе, куда ходит моя Олюшка. Нет, я не оказывала на неё никакого давления. Воспитательница сама убедилась: мой ребёнок просто так обижать никого не станет. Если кого и тяпнет, так за дело. Хотя уговаривать дочь не кусаться всё же пришлось.
Но это всё осталось в прошлом, а теперь я благодарю Розу Гавриловну, и она уезжает домой – какие-то бытовые дела накопились. Мы проводим ужин в тихом семейном кругу, и я сообщаю Олюшке, что папа отправляется в поход, но обязательно к нам вернётся.
– А когда? Через неделю? – спрашивает дочь, глядя на Игоря.
– Прости, доченька, не могу сказать, – добродушно улыбается он. – Есть такая вещь, называется военная тайна. Её никому нельзя выдавать.
– Даже маме?
– Даже маме.
– Даже мне?
– Даже тебе, солнышко.
Олюшка надувает обиженно губы.
– Но ты же к нам вернёшься? – спрашивает вдруг с надеждой, и мы с Игорем не можем сдержать смеха.
– Конечно папа вернётся! – отвечаю за него. – Он же нас очень сильно любит.
– Больше всего на свете, – говорит муж.
Он покидает дом под утро, и я потом долго стою, глядя на его удаляющуюся машину, лишь после этого иду обратно. Сегодня выходной, а значит пора навестить Лизавету. После ухода Изабеллы Арнольдовны мы с Оленькой при первой же возможности ездим домой к Народной артистке СССР. Домработница счастлива всякий раз, когда видит мою дочь, и эта любовь у них взаимна, поскольку Лизавета стана главным поставщиком сладостей для Олюшки. Стоит к ней прийти, а там уже и пироги, и конфеты, и мёд с вареньем.
Но в первый раз дочь, глядя на кулинарное разнообразие на столе, заявила:
– Бабушка Лиза, моя мама – доктор, и она говорит, что всё это очень вредно, а значит нельзя.
Домработница украдкой глянула на меня и, уловив одобрительный ответный взгляд, сказала:
– Если всё и сразу, то нельзя. Но если по чуть-чуть, то можно. Ведь так, Элли?
– Разумеется, – ответила я, сдаваясь.
Сначала мы пили чай втроём, а потом Олюшка удалялась в «игровую» комнату. В неё Лизавета превратила, как-то это само собой получилось, – малую гостиную в квартире Народной артистки СССР. Оказалось, что там есть шкаф, в который Копельсон-Дворжецкая складывала детские игрушки. Частью это были подарки ей от поклонников, некоторые она купила специально для Олюшки совсем недавно, а потом всё ждала удобного момента, чтобы подарить. Ещё в шкафу оказались фигурки из старинного фарфора, но пришлось дочку предупредить особо, что эти вещи очень ценные, играть ими надо осторожно.
Так и сегодня. Она достала игрушки, расположившись на пушистом ковре, и устроила чаепитие для нескольких старинных фарфоровых кукол, которые выглядели настолько натуралистично, что мне сперва показались живыми, словно заколдованными. Про одну из них Лизавета сказала с придыханием:
– Это… господи, как же его… Хайбах Коппельсдорф, 1910 год. Был такой мастер в Германии ещё до Первой мировой войны. Хи-хи, почти Копельсон… Изабелле Арнольдовне куклу подарил сам Вальтер Ульбрихт, бывший глава ГДР, – домработница переходит на таинственный шёпот. – Я тут недавно поинтересовалась, сколько эта штука стоит. Сто тысяч рублей!
После такого хочу сказать Олюшке, чтобы играла осторожнее, но тут же думаю: «Что бы на это заметила Изабелла Арнольдовна?» Что-нибудь в духе «Не становись барахольщицей, Элли! Подумаешь, кукла! Разобьёт, да и чёрт бы с ней. Они для того и созданы, чтобы дети ими играли, а не пыль по шкафам собирать!»
Мы возвращаемся с Лизаветой на кухню, но наш неспешный диалог прерывает звонок в дверь.
– Вы кого-то ждёте? – спрашиваю домработницу, она отрицательно качает головой.
Что ж, пойдём посмотрим. Идём в прихожую открывать. Когда массивная тяжёлая дверь отворяется, перед нами в парадном оказывается незнакомая женщина лет тридцати пяти, рядом с ней девочка лет семи и мальчик примерно пяти.
– Здравствуйте, – говорит Лизавета. – Вам кого?
– Добрый день, – вежливым голосом произносит посетительница. – Я, собственно, к Изабелле Арнольдовне. – А это мои племянники, дети родного брата и его жены. К сожалению, они погибли год назад в автомобильной катастрофе, и теперь мне приходится ими заниматься, воспитывать и всё такое.
Я с недоумением смотрю на женщину. Звучит всё это довольно странно. При чём тут Народная артистка СССР? Об этой даме она никогда не говорила. Может, забыла, и она всё-таки имеет к ней какое-то отношение?
– Очень печально, я вам соболезную. Чем я могу вам помочь? – спрашивает Лизавета.
– Можно мы пройдём внутрь? Детям здесь холодно.
Домработница смотрит на меня вопросительно, – всё-таки теперь эта жилплощадь и всё что внутри принадлежат мне, согласно завещанию Народной артистки СССР. Я соглашаюсь.
Трое заходят, и женщина сразу же переходит к самой важной части своего визита. Дверью она явно не ошиблась, прибыла целенаправленно.
– Дело в том, что нашу с братом родную прабабушку звали Ольга Арнольдовна Быстрицкая…
Я настораживаюсь. Звучит очень странно.
– … Да-да, она была сводной сестрой Изабеллы Арнольдовны Копельсон-Дворжецкой. Вы же не знали, что Арнольд Копельсон был дважды женат? В первый раз они с супругой прожили недолго, всего пару лет, а потом развелись, поскольку он встретил маму своих будущих детей. Но от первого брака у него осталась родная дочь, Ольга Арнольдовна. Так вот, она выжила в блокаду, и мы с братом – её правнуки. Я и сама, признаться честно, толком не знала об этом. Но после смерти брата разбирала его бумаги, поскольку квартира досталась по наследству их детям, я оформила опекунство. Так вот, я нашла фото, смотрите.
С этими словами она протягивает старый пожелтевший от времени снимок примерно шесть на девять сантиметров. На нём изображены две девушки лет восемнадцати, очень похожие. В одной из них без труда узнаю Изабеллу Арнольдовну, вторая… Переворачиваю фотокарточку и читаю надпись, сделанную чернилами: «Белла и Оля. Ленинград. 1950 год». Возвращаю её женщине и прошу её наконец представиться.
– Ой, простите! – спохватывается она. – Виолетта Быстрицкая, а это мои племянники: девочку зовут Аделаида, мальчика Ромуальд.
– Как, простите? – удивляюсь услышанному.
Виолетта робко смеётся.
– Это всё мой брат, Константин. Он был большой поклонник куртуазных средневековых романов. Прочитал их все, кажется, а потом решил, что его дети должны…
– Да, я обратила внимание на внешнее сходство тех двух девушек на фотографии, – прерываю её рассказ. – Но что вы хотели?
– Ах, простите, я такая болтушка становлюсь, когда сильно волнуюсь, – оправдывается Виолетта. – Я хотела попросить у Изабеллы Арнольдовны помощи с детьми. Понимаете, мы живём в Тверской области, в глухой деревне. Квартира брата была в ипотеке, и мне придётся её продать, я уже оформила прописку ребятишек у себя в доме. Понимаете, там ежемесячный платёж такой огромный, почти сорок пять тысяч, а у меня, я учительницей в сельской школе работаю, всего около тридцати. Так вот у нас в населённом пункте даже школы нет своей, я езжу с ребятишками в соседнюю на автобусе. Ну вот, какое у племянников там будущее? А здесь Санкт-Петербург, тут совсем другие условия. Ведь Аделя и Рома, я их так для краткости называю, они же, по сути, праправнуки Изабеллы Арнольдовны.
Сказала и молчит, смотрит выжидательно. История интересная, душещипательная даже, можно сказать.
– Можно ещё раз снимок? – спрашиваю.
– Да-да, конечно, – протягивает мне с готовностью. – Можете себе оставить, у меня есть копия.
Передаю карточку Лизавете и прошу далеко не убирать. Потом, мол, рассмотрю повнимательнее. Спрашиваю Виолетту:
– Вы где остановились?
– Тут, не очень далеко, есть хостел, очень недорого. Хотим погулять по Петербургу. Мы тут никогда не были.
– Простите, что спрашиваю. У вас есть ещё какие-нибудь документы?
Женщина начинает суетиться, лезет в сумочку, достаёт:
– Вот мой паспорт, свидетельства рождения детей.
Просматриваю их, а потом, словно опомнившись, говорю:
– Ой, простите, кажется, мы чайник на плите забыли, я на минуточку, – спешу на кухню. Там раскладываю документы на столе, снимаю на смартфон. Быстро возвращаюсь, ощущая себя шпионкой.
– Простите, так мы можем увидеть Изабеллу Арнольдовну? – забирая документы, спрашивает Виолетта.
– К сожалению, она скончалась около двух недель назад, – отвечаю.
Лицо гостьи грустнеет.
– Да? Простите, я не знала. Примите мои искренние соболезнования… – она смотрит на Лизавету. – А вы Изабелле Арнольдовне, случайно, не дочь?
– Нет, я её бывшая домработница.
– И бывшая, и настоящая, – добавляю.
Виолетта переводит на меня заинтересованный взгляд:
– А вы…
– Наследница всего, что осталось после Народной артистки СССР, согласно её законному завещанию.
Гостья рассматривает меня уже не так дружелюбно. В глубине глаз появляются колючие нотки, которые она старается скрыть за робкой улыбкой «бедной родственницы», но актриса из неё, в отличие от прабабушки, так себе. Видать, не передался талант по наследству.
– Ну, если вы не против, мы ещё придём. Я бы очень хотела показать своим детям, как жила из прапрабабушка, великая советская актриса. Если вы не против, разумеется. А то ведь мы здесь долго жить не сможем, денег осталось совсем мало, – говорит Виолетта, прощается и уходит, забирая с собой на редкость молчаливых ребятишек. За всё время пребывания в квартире ни слова не произнесли. Так, словно им строго-настрого, под страхом порки запретили рот раскрывать. Странно это всё.