Глава 74
После того как ему удалось принять душ и облачиться в чистую одежду – прежний комплект, пропахший потом, кровью и удушливым метаном, пришлось без сожаления отправить в мусор, – а затем как следует поесть и выспаться, военврач Соболев наконец-то почувствовал себя человеком.
Он выбрался из домика на окраине Суджи, уцелевшего во время боёв каким-то чудом и ставшего для него временным убежищем, и глубоко вдохнул весенний воздух. Тот показался ему вкуснее самого изысканного вина, ароматнее дорогих духов, чище воды из горных родников. После смрада газопровода этот простой запах жизни, перемешанный с тёплым ветром и ароматами земли, пробуждавшейся после долгой зимы, воспринимался подарком судьбы.
Солнце, неспешно поднимающееся над горизонтом, окрашивало небо в нежные пастельные тона – розовый, лиловый, светло-золотистый. Где-то вдали щебетали птицы, и этот мелодичный звук показался ему неестественно мирным, словно пришедшим из другой реальности, где нет боли, страха и смертей. Лёгкий ветерок, подхватывая едва уловимый аромат первой молодой травы, коснулся его лица, и Дмитрий закрыл глаза, наслаждаясь этим мгновением.
– Наконец-то проснулся, – раздался рядом знакомый голос, и Соболев быстро стёр выражение удовольствия с лица.
Перед ним стоял военврач Жигунов, хитро щурясь и с привычной насмешкой глядя на коллегу. В одной руке он держал дымящуюся кружку с чем-то по запаху отдалённо напоминающем кофе, а в другой – кусок сухаря, который лениво пережёвывал. – Почти сутки дрых, как сурок, – добавил он, не скрывая веселья. – Ну что, рассказывай давай о подвиге. А то слухов ходит – жуть! Говорят, будто целый полк через газопровод в тыл противника прошёл, но толком никто ничего не знает.
– Нечего рассказывать, – отрезал Соболев. Он не хотел вдаваться в подробности и тем самым снова проживать в памяти ад тех дней. Слишком свежи ещё были образы измождённых лиц, тяжёлых тел, чьи жизни ускользали у него на глазах. К тому же в газопроводе он потерял несколько бойцов – своих пациентов. Просто не смог спасти. Отравление метаном оказалось для них смертельным, и хоть боролся за жизни до последнего, организмы не выдержали. Те лица теперь навсегда застыли в его сознании.
– Так, а чего ты такой смурной? – весело поинтересовался Гардемарин, явно не уловив настроения собеседника. – Посмотри, какая красота вокруг: солнышко светит, птички поют! – он раскинул руки в сторону, словно показывая картину, которую тот просто обязан был оценить.
Дмитрий машинально обвёл взглядом окружающее пространство. Глазам открылась печальная картина: искорёженные остовы домов, выжженные улицы, серые руины, в которых ещё недавно кипела жизнь. Город был практически стёрт с лица земли. Здесь когда-то жили люди, растили детей, радовались мелочам. Теперь же их дома превратились в пепелища, и годы уйдут на то, чтобы хотя бы частично вернуть прежний облик. Но хуже всего было то, что многие никогда не приедут обратно. Кто-то погиб, кого-то навсегда увела война, а кто-то просто не решится вновь поселиться в этом месте из страха, что однажды всё это может повториться.
Соболев прищурился, разглядывая улицу, покрытую слоем пепла и мусора. Вдалеке виднелись разбитые окна бывшего магазина, над которым ещё сохранилась полустёртая вывеска «Продукты». На обочине валялась детская кукла с оторванной рукой, запачканная в грязи. Картина жизни, которая однажды была здесь, но теперь лишь призрак прошлого.
– Поумерь свой оптимизм, Денис, – глухо сказал он. – Нечему тут радоваться. Здесь всё разрушено. Людям жить не в чем.
– Прости, как-то не подумал, – с лёгким смущением ответил Жигунов, почесав затылок.
– Ты лучше скажи мне, как там Катя, – попросил Соболев.
– Какая?
Дмитрий удивлённо посмотрел на коллегу, и Жигунов в ту же секунду сообразил.
– А, та самая Катя… – пробормотал он, слегка растерявшись.
– Быстро же ты её забыл, – холодно заметил Дмитрий.
– Никого я не забывал, – фыркнул Гардемарин. – Да нормально всё с ней. На пятый день после того, как ты уехал, попросилась на выписку. Я не стал её задерживать. Дал немного денег, помог добраться до райцентра, и всё.
– Что значит «и всё»? – лицо Соболева напряглось. – Ты просто так отпустил человека с раной и сепсисом?
– А что мне оставалось делать? – раздражённо всплеснул руками Жигунов. – Мне что, быть для неё сиделкой? Нянькой? Сопроводить до Питера? У меня, знаешь ли, служба.
Дмитрий смотрел на него с отвращением. Он понял, что поговорка про чёрного кобеля, которого не отмыть добела, – это про его бывшего друга. Безжалостность, цинизм, отсутствие даже капли человеческого участия… Всё это было в Гардемарине всегда, и Соболев вновь увидел это в полной мере.
– Ты почему здесь, кстати? – спросил Соболев, чтобы сменить тему.
– На помощь прислали, само собой. Как Романцов узнал, что ваша группа вышла в тыл противника и ведёт тут бой, аж возбудился весь: «Нам необходимо отправить туда бригаду медиков с оборудованием! Я доложу командованию, там наверное ужас сколько раненых, и сразу их не вывезти!» В общем, он объявил набор добровольцев, поскольку здесь всё-таки почти передовая, ну и вот, я здесь.
– Правильно сделал, что приехал, – оценил Соболев поступок Жигунова. – Каков численный состав бригады? Кто старший?
– У нас тут сборная солянка из трёх госпиталей. Всего тридцать человек. Ну я, конечно, старший. Вообще-то Олег Иванович намеревался отправить майора Прокопчука. Но тот, едва услышал, что может оказаться в Судже, сказался больным. Сам себе, видать, диагноз поставил, – усмехнулся Гардемарин. – Резкое обострение хронического воспаления хитрости и трусости в одном флаконе.
– Узнаю Евграфа Ренатовича, – хмыкнул Соболев.
– Кстати, у нас тут интересный случай вышел. Пока ехали, к нам медсестра прибилась, – вдруг сообщил Жигунов.
– Как это «прибилась»? Собачонка она, что ли, или кошка? – удивился Дмитрий.
– Ну вот так, представляешь? Оказывается, у неё недалеко отсюда муж погиб – служил в мотострелковом полку штурмовиком. Некоторое время им отдали приказ атаковать вражескую позицию, его подразделение пыталось захватить вражеский опорный пункт. Но противник нанёс по ним артиллерийский удар, парни понесли большие потери и пришлось отступить. Вот на том поле её муж и остался лежать.
– Почему же свои не забрали? Его одного, что ли?
– Так торопились выйти из-под огня, – ответил Гардемарин. – А потом линия фронта сместилась немного, и теперь туда никто сунуться не может. Враг ещё мин накидал потом, – место стало слишком опасным. Насчёт один он там или нет, уж это не знаю.
Дальше военврач рассказал, как произошла та немного странная встреча. Когда их колонна двигалась сюда, их остановил небольшой отряд мотопехоты. Их командир попросил забрать с собой троих бойцов и женщину, которая оказалась женой их погибшего сослуживца. Она во что бы то ни стало решила его отыскать и вернуть домой. Солдат выделили ей в сопровождение. По пути рассказала, что супруг её ушёл на СВО добровольцем в год назад. Сначала был водителем, потом стал штурмовиком, – так сложились обстоятельства. В армии ведь приказы не обсуждают.
Она осталась дома с детьми ждать его возвращения. Но случилась беда: случайно сгорел дом, который строили на средства материнского капитала. После этого женщина («Макпал её зовут, родом из Тувы, как и её муж», – пояснил Жигунов) решила тоже пойти на войну, поскольку троих ребятишек всё-таки растить надо, им дом нужен, иначе так и придётся всю жизнь мыкаться по чужим углам. Оставила детей на бабушку с дедушкой. Подписала контракт и стала санинструктором эвакуационного взвода.
– Целый год они с супругом были рядом на войне, представляешь? – сказал Гардемарин. – Их разделяли каких-то сорок километров, а встретиться не могли. Так, иногда перезванивались, когда обстановка позволяла. Домой ездили в отпуск, конечно, но и там не свиделись: время-то выпадало разное. И вот ей сообщили: прости, Макпал, но твой муж погиб. Рассказали обстоятельства. Тогда она и решила вытащить его с того поля. Доложила о ситуации своему командиру, и тот отпустил её по семейным обстоятельствам…
– Да никуда мы тебя не отпустим! – рассказ Жигунова прервал хриплый мужской голос. – Макпал, не говори ерунды! Ты там погибнешь. О детях своих подумай!
– Подумала уже! Что я им скажу, когда вернусь? Знаете, я вашего папу одного там бросила?
– Он же погиб. Рано или поздно…
– Я похоронить его хочу в родной земле, а не когда-нибудь, понятно? – в женском голосе прозвучали железные нотки.
Капитаны вышли на улицу и увидели, как невысокого росточка, метр шестьдесят примерно, хрупкого телосложения женщина разговаривает с тремя дюжими пехотинцами, – судя по экипировке и вооружению, штурмовиками. Она же, согласно нашивкам, медработник.
– Здравия желаю, – представились они, заметив офицеров.
– Что здесь происходит? – отдав воинское приветствие, спросил военврач Соболев.
– Рвётся тело мужа с поля боя забрать, – показал на медсестру боец. – Мы не пускаем.
– Вы серьёзно намерены это сделать? – спросил военврач.
– Так точно, – упрямо произнесла Макпал и отвела взгляд, поджав губы.
– Товарищ капитан, ну хоть вы ей скажите, чтоб не делала этого, – попросил один из штурмовиков. – Погибнет ведь.
– Чтобы она не погибла, сопровождайте её, – предложил военврач.
Всё трое опустили головы. Никому из них, понятно, ради погибшего товарища умирать не хотелось. Вот если бы он был ранен, тогда другое дело. Но идти туда, откуда шанс вернуться простой мизерный… потому и замолчали угрюмо.
– Ладно, вы тут стойте, сколько хотите, – твёрдо произнесла Макпал, – а я пошла.
– Вы хотя бы знаете, куда идти? – спросил её военврач Жигунов.
– Да, мне с дрона показали. Я запомнила. Здесь не очень далеко.
– Но как же вы сами-то?.. – поразился Гардемарин.
– Своя ноша не тянет, – печально заметила медсестра и пошла. Штурмовики потянулись следом.
– Я с вами, – сказал военврач Соболев.
– Дима, оно тебе надо? – прошептал ему на ухо Жигунов, ухватив за рукав.
Дмитрий выдернул руку и жёстко сказал:
– Надо! – и отправился за небольшой группой.
Идти пришлось довольно далеко – примерно километров пять, пока наконец не оказались в лесополосе. Здесь, среди чёрных обугленных стволов, зелёная растительность только-только пробивалась сквозь искорёженные, расщеплённые ветки и землю, перепаханную воронками и осколками. Воздух был пропитан влажной прохладой, смешанной с прелым запахом сырой земли и едва уловимыми нотами гари. Мир здесь словно затаил дыхание, ожидая, когда его вновь разорвёт на части.
Остановились в небольшом окопе, принадлежность которого установить было невозможно – так он был изуродован взрывами. Земляная крепость, создававшаяся когда-то в спешке, теперь выглядела брошенной и мёртвой. Вокруг какие-то обломки, – вероятно, здесь был блиндаж.
Один из штурмовиков достал небольшой бинокль и, крепко держа его в потрёпанных в тактических перчатках, медленно осмотрел окрестности.
– Вроде никого, – пробормотал он спустя несколько минут.
– Я у разведчиков спрашивал: сказали, на этом участке после того раза тишина стоит. Ни одного снаряда не упало. Видать, противник сместился куда-то, – отозвался другой, пристально вглядываясь в линию горизонта.
– Макпал, может… – неуверенно начал третий, видимо чтобы снова попробовать отговорить медсестру, но договорить не успел.
Женщина вместо ответа низко пригнулась и уверенно двинулась вперёд, обнаружив какой-то одной ей знакомый ориентир. Мужчинам оставалось только наблюдать за её маленькой фигурой, неспешно движущейся по изуродованному полю. Макпал шла осторожно, прислушиваясь к каждому звуку, настороженно следя за едва слышным ветром – не нарушится ли его поток зловещим свистом мины или одиночным выстрелом? Но поле хранило мёртвое молчание. Оно будто замерло, как застывали здесь когда-то люди в самые страшные моменты их жизни, когда не было ни сил, ни желания двигаться дальше, навстречу гибели. Чёрная, истерзанная земля будто напоминала, что здесь не тракторами вспахивали плодородный слой ради будущего урожая, а швыряли в него железо, начинённое смертью.
Макпал прошла около двухсот метров, остановилась. Затем, поколебавшись, опустилась на колени и начала что-то делать. Медленно, с каким-то фанатичным упорством.
– Кажется, нашла она его, – негромко произнёс первый штурмовик, отводя взгляд. Его лицо при этом исказилось. – На, глянь сам, – он передал бинокль товарищу, а сам, стянув перчатку, стал тереть глаза, будто в них пыль попала.
– Точно нашла. Тащит обратно, – сказал второй.
Военврач Соболев привычно ощупал медицинскую сумку, которую успел прихватить с собой на всякий случай. Тревога сдавила грудь. Он опасался за Макпал и одновременно злился, что не пошёл с ней. Ведь даже он, человек, привыкший видеть смерть, не мог заставить себя переступить через какой-то внутренний рубеж. И всё же, в глубине души, дал себе зарок: если с ней что-то случится – он бросится вперёд, не раздумывая.
Но этого не потребовалось.
Примерно через полтора часа Макпал приблизилась к оврагу, перепачканная с головы до ног грязью, с мокрым и чумазым лицом: пытаясь стереть слёзы, она то и дело тёрла его рукавами, оставляя на коже чёрные разводы. Медсестра кинула конец верёвки штурмовикам, а затем устало забралась в окоп и некоторое время просто сидела, тяжело дыша. В руках у неё был измазанный в земле армейский жетон.
Бойцы молча затянули погибшего товарища. Чёрный мешок для трупов был разложен заранее. Уложили тело, застегнули молнию. Кто-то из штурмовиков опустился на одно колено, не то утирая лоб, не то склоняя голову в безмолвной молитве. Потом двинулись обратно. Никто не произнёс ни слова. Говорить было не о чем. Мужчины стыдились своего страха, женщина погрузилась в своё горе. Она держала в руках жетон супруга так крепко, словно его кто-то мог попытаться забрать. Ей помогли добраться до эвакуационного пункта, затем погрузить тело мужа, и вскоре она уехала, чтобы предать его родной земле.
После этого военврач Соболев вернулся и сразу же узнал, что пришёл приказ от подполковника Романцова – «Срочно возвращаться к месту службы». Его передал Гардемарин, хмыкнув привычно:
– Соскучился по тебе наш Олежа, потому и требует, чтобы ты ехал поскорее. Насчёт меня не волнуйся. Разберусь тут с ранеными и сразу следом за тобой.
Вообще-то военврач Соболев тревожиться за судьбу Гардемарина и не собирался. Потому просто пожал его протянутую руку, прощаясь. Забрал личные вещи и поспешил к эвакуационной колонне. На следующий день ближе к вечеру он уже заходил в кабинет начальника госпиталя. Романцов встретил его, выйдя из-за стола и раскинув руки:
– Вот он, наш герой! – подошёл, крепко пожал ладонь и даже обнял. – Честно признаться, Дима, не ожидал.
– Что вернусь целый, а не по частям? – поёрничал немного капитан.
– Что у вас получится с этой трубой. Подумать только: почти шестнадцать километров топать скрючившись через газопровод и дышать всяким… ужас! – подполковник покачал головой. – Знаешь, я наслышан о вашем подвиге. Верховный главнокомандующий сам в курсе, кстати. Думаю, получите государственные награды.
– Ну, я же туда не за этим шёл, – пожал плечом Соболев.
– Знаю, знаю. Ты молодец. Кстати, а ты знаешь, почему я прошлый раз так с тобой неприятно обошёлся?
– Ну откуда…
– Майор Прокопчук через мою голову рапорт накатал. Мол, та женщина, Екатерина Романенко, на самом деле никакая не случайная местная жительница, а твоя любовница. Мол, приехала тебя навестить, и ты сорвался в райцентр. Там вы миловались, пока её случайным взрывом не ранило. И вместо того, чтобы оставить в гражданской больнице, ты её сюда приволок спасать. Ну, как тебе?
Военврач Соболев промолчал, хотя слов в голове кружилось много, только ни одного приличного.
– В штабе собирались уже делу ход дать. Но как узнали, что ты участвуешь в операции «Труба», рапорт Прокопчука «потеряли». Так что служи дальше, всё в порядке.
Они посидели немного, отметив возвращение военврача крепким напитком, – чисто символически, – и после Дмитрий наконец-то смог вернуться в палатку, которую давно уже воспринимал почти родным домом.