Глава 76
Когда Виолетта с детьми ушла, первое, что спрашиваю у Лизаветы:
– Разве у Изабеллы Арнольдовны была сестра?
Домработница развела руками:
– В первый раз об этом слышу. Она всегда мне рассказывала, что все её близкие погибли во время блокады, совершенно никого не осталось. После войны искала, может, хоть кто-нибудь остался, но сколько не подавала запросов в разные инстанции, ничего не получалось. А уж возможности у неё, Элли, сама понимаешь, были очень широкие. Но… Изабелла Арнольдовна очень страдала по этому поводу. Так мечтала найти хоть кого-нибудь. Единственный человек, с которым она сблизилась некоторое время назад, была Анфиса Павловна Дворжецкая, но ведь они даже с ней не родственницы.
Я молча выслушиваю Лизавету, потом показываю ей снимок:
– Но сама посмотри. Ведь ну очень похожи, как такое может быть, а?
– Да, действительно, – вздыхает домработница, разглядывая фотокарточку.
Перебираю в голове варианты, кому бы позвонить, чтобы уточнить. Приходит на ум, что следует, во-первых, сделать экспертизу фотографии, чтобы убедиться в её подлинности. Если Виолетта мошенница, то ради будущих прибылей, которые гарантирует раздел имущества Народной артистки СССР, такие люди могут пойти даже на определённые затраты, лишь бы им поверили. Во-вторых, хорошо бы всё-таки узнать, имелись ли у Копельсон-Дворжецкой ещё какие-нибудь наследники. Точнее, претенденты, поскольку в её завещании чёрным по белому сказано: всё её имущество переходит в мою собственность. Исключение сделано лишь для Лизаветы, – чтобы та до конца дней своих ни в чём не нуждалась. В-третьих, у меня есть фотография паспорта Виолетты. Следует установить, есть ли такая гражданка на самом деле.
Не покидает странное ощущение, что этот внезапный визит неспроста. Я предполагала: наследие великой актрисы не оставит некоторых особо озабоченных в покое. Уход ни одного крупного деятеля искусств не обходится без того, чтобы за его имущество не началась судебная свара, которая порой вытекает мутным грязным потоком на страницы СМИ. Но мне казалось, что про Изабеллу Арнольдовну уже давно забыли, всё-таки ей было почти сто лет, и она немного не дожила до своего векового юбилея.
Оказывается, нет. Обнаружилась внезапно «правнучка» с детьми. Интересно: это в самом деле дети Виолетты, или она «позаимствовала» ребятишек у кого-нибудь? Не думаю, что похитила, иначе бы те не вели себя так спокойно. Не казались они и запуганными, – у детей всё на лице написано, а юные актёрские таланты среди них встречаются намного реже, чем среди взрослых. Значит, с Виолеттой они или в самом деле в близком родстве, или просто хорошо знакомы, и «эта тётя» чем-то их подкупила, чтобы они послушно исполняли свои маленькие роли: стоять, молчать, ни во что не вмешиваться.
Что ж, нам пора возвращаться домой. Жаль, Игоря там нет, но что поделаешь, такая у него работа – Родину защищать. Однако прежде чем выйти, решаю всё-таки спуститься вниз и проверить, действительно ли Виолетта ушла. Говорю Лизавете, чтобы пока одевала Олюшку, сама выхожу в парадный и осторожно иду вниз. Мне, в принципе, опасаться нечего: каждый пролёт широкой лестницы ярко освещён. Схожу до первого этажа, смотрю на массивные входные двери: они закрыты, рядом никого нет. Теперь нужно проверить чёрный ход.
Делаю движение, чтобы обернуться… и внезапно ощущаю сильный удар по голове. Сознание отключается так же быстро, как гаснет спираль в лампочке накаливания.
***
Когда прихожу в себя, ощущаю во рту и горле инородный предмет. Из-за него губы приоткрыты, и первая реакция разума испугаться, но тут же приходит понимание: это интубационная трубка. Значит, я в клинике, подключена к аппарату ИВЛ, который и помогает моему организму дышать. Понимаю и то, что угодила в нехорошую ситуацию: просто так пациента интубировать не станут, – это, как правило, крайняя мера, к которой приводит невозможность дышать самостоятельно.
«Олюшка! Лизавета!» – вспыхивают мысли в голове. Сердце начинает тревожно биться, давление поднимается, и вижу, как рядом кардиограмма на мониторе начинает подпрыгивать, а сам аппарат подаёт сигнал.
– Элли, ты очнулась! Господи! – слышу рядом голос старшей медсестры. Она склоняется надо мной. – Я сейчас доктора Званцеву позову!
Поскольку ответить не могу, моргаю. Пока жду, прислушиваюсь к ощущениям внутри организма. Так, могу шевелить конечностями. Мышцы слушаются. Голова… при малейшей попытке ей пошевелить по затылку разливается тупая боль, и приходит воспоминание, что случилось: я получила сильную черепно-мозговую травму, лишившую меня сознания. Но где же Маша?!
Она врывается в палату, да не одна: сзади белым вихрем ещё несколько докторов: Туггут, Звягинцев, Круглов, Креспо, Ольга Великанова и кто-то ещё… у меня начинает кружиться голова от обилия лиц, которые склонились надо мной.
– Так, коллеги, не все сразу, – строгим голосом на правах лучшей подруги говорит доктор Званцева. – Катя, как показатели? – спрашивает она старшую медсестру.
Та докладывает, и машинально понимаю, что с моим организмом в плане давления, сердцебиения и оксигенации всё в полном порядке. Ну, чуть пульс учащён, так это потому что я волнуюсь насчёт Олюшки и Лизаветы.
– Хорошо. Борис, помогай. Элли, мы сейчас вытащим трубку. Помнишь, да? На раз, два, три…
Наконец-то могу дышать самостоятельно, только это заставляет прокашляться, и голова по-прежнему гудит.
– Маша, моя дочка… домработница… что с ними? – спрашиваю хриплым сдавленным голосом, – горло после интубации побаливает, как будто у меня ангина, но это скоро пройдёт.
– Не волнуйся, Элли, – успокаивающим голосом отвечает доктор Званцева. – С ними всё хорошо. Они в полной безопасности, потому что Лизавета твоя – кремень. Никому дверь не открыла, – подруга улыбается.
Улыбаются и остальные коллеги, глядя на меня.
– Как ты, Элли? Как себя чувствуешь? – справляется Матильда Яновна.
– Жить буду, наверное, – растягиваю рот в усмешке. – Коллеги, пожалуйста, я очень вам признательна за заботу и участие. Но не могли бы вы вернуться к пациентам? Спасибо всем!
Они послушно уходят, слышу радостный шёпот и вздохи облечения. Боже, как же приятно, когда в коллективе так к тебе относятся! С теплотой и вниманием, это очень ценно. Туггут, пожав мне плечо со словами «Оставляю тебя на попечение Маши и Бориса, выздоравливай», тоже уходит вслед за остальными.
– Что у меня с головой? – спрашиваю подругу, когда остаёмся вчетвером: я, два врача и старшая медсестра.
– Рассечение и ушиб мягких тканей головы, сотрясение мозга средней тяжести. Рана небольшая, но глубокая, почти до черепа. Аккуратно зашили, сам Вежновец прибегал шов накладывать, представляешь? Буквально ворвался в смотровую, когда тебя привезли, и всех распихал: «Не трогать моего лучшего врача! Я сам!» – Маша засмеялась.
– Он не так сказал, – вдруг замечает Борис с улыбкой.
– Борь, ну просила же!
– А что такого? Пусть знает правду, – заупрямился доктор Володарский. – Главврач сначала воскликнул: «Не трогать мою любимую!», но тут же покраснел и спешно поправился. А потом уже да, было «моего лучшего врача».
Мне остаётся только улыбаться. Ай да главврач! Не выдержал от избытка чувств.
– Трещины в черепе нет? Что показало МРТ? Гематома?
– Всё в порядке с твоим мозгом, – отвечает Маша. – Но полежать три-четыре дня всё-таки придётся. Тебя кто-то очень сильно стукнул сзади по голове.
– Это понятно, а зачем понадобилось интубировать?
– Было кратковременное угнетение дыхательных функций, – отвечает доктор Володарский. – Мы решили не рисковать.
– Голова болит сильно. Затылок особенно, – признаюсь, глядя на старшую медсестру с немой просьбой.
– Сейчас обезболивающее поставлю, – говорит Катя Скворцова.
Она быстро делает мне укол, после которого сразу же становится намного легче.
– Маша, так что с Олюшкой?
– Лизавета позвонила Розе Гавриловне, та приехала и забрала её домой. Это было после того, как она же вызвала «Скорую помощь», когда обнаружила тебя в подъезде. Сказала, что подождала несколько минут, ты не возвращаешься. Выглянула и сразу же давай звонить.
– Молодец, хорошая работа, – оцениваю поступок домработницы.
Но всё-таки вопрос остаётся открытым: кому и зачем понадобилось бить меня по голове? Ладно, если бы потребовали чего-нибудь. Или просто решили ограбить? Но у меня при себе ничего не было, даже сумочки. Я же вышла в парадный осмотреться, и если за мной кто-то следил, должен был заметить пустые руки и отсутствие вещей. Или это какой-нибудь наркоман забрался? Но в доме, где жила Изабелла Арнольдовна, стоит домофон, и другие жильцы люди состоятельные, кому попало не открывают. Фраза «это курьер» или «газовая служба», сказанная в микрофон у входной двери неизвестно кем, не заставит их бездумно, как обычно это бывает в многоэтажках, её открывать.
У меня от количества вопросов шарики едут за ролики, буквально так это воспринимаю. Прошу коллег выйти, хочу побыть в тишине и покое. Благодарю их за заботу, потом пью через трубочку воду, которая подаёт мне Катя, и устало закрываю глаза. Коллеги уложили меня в VIP-палату, так что здесь не потревожат.
Но стоит мне пробыть в тишине и покое несколько минут буквально, как дверь раскрывается, слышу торопливые шаги. Открываю глаза и вижу главврача с букетом лилий. Они уже в вазе, благоухают, и Ивану Валерьевичу остаётся их только водрузить на тумбочку рядом со мной.
– Эллина Родионовна, – говорит Вежновец, глядя на меня с нежностью, которую даже не пытается скрывать, и голос его немного дрожит от волнения. – Я так за вас испугался… вы себе представить не можете! – он нежно кладёт свою ладонь мне на предплечье, чуть сжимает и сразу убирает, словно боится обжечься или начать делать что-то ещё, недопустимое по отношению с замужней женщине. Гладить, например, а в глазах вижу его желание это сделать – прикоснуться, обнять, может даже поцеловать. Но Иван Валерьевич старательно скрывает свои чувства и намерения.
– Как вы себя чувствуете?
– Спасибо, всё хорошо. Показатели в норме, – отвечаю ему.
– Вот и хорошо. Отдыхайте, поправляйтесь. Боже, если у меня когда-нибудь на операционном столе окажется тот, кто это сделал с вами… – из груди Вежновца раздаётся нечто напоминающее львиный рык, – я самолично разберу его на органы и скажу, что он таким поступил!
Всё, момент звериной ярости миновал, Иван Валерьевич снова на секунду дотрагивается до моей руки, теперь прикасаясь к ладони, но замечает обручальное кольцо и на секунду поджимает губы.
– Ну, выздоравливайте, – и уходит, услышав моё «спасибо».
Теперь имею полное право отдохнуть. Задумываюсь о том, как бы сделать так, чтобы Игорь, когда вернётся, ничего не узнал об этом происшествии. Вдруг это чьё-то глупое хулиганство? Подростки позабавились, и всё. Но ведь Золотов человек военный. Кто знает, как поступит? Будь я на его месте, когда преступник отыщется, взяла бы морской ремень со здоровенной латунной пряжкой, да по мягкому месту отхлестала так, чтобы гражданин на месяц забыл слово «сидеть».
Стук в дверь и шуршание раскрываемой двери опять заставляют открыть глаза.
Ещё один мужчина, только на сей раз букет у него намного крупнее, чем у Вежновца. Посетитель незнаком. То есть сразу понятно: холёный, глубоко в возрасте, – ему за 80, но одет с иголочки и напоминает Народного артиста СССР Вячеслава Тихонова, когда он играл в фильме «Любовь с привилегиями» высокопоставленного пенсионера, бывшего первого заместителя Председателя Совета министров СССР.
– Добрый день, Эллина Родионовна, – произносит он приятным баритоном, в котором ощущаются властные нотки. – Вы, вероятно, меня не узнали. Разрешите представиться: Алексей Евграфович Кудрин.
– Очень приятно, – я от услышанного даже как-то поневоле пытаюсь приподняться, но гость делает успокаивающий знак рукой.
– Вам вредно шевелиться. Лежите, лежите, – он берёт стул, садится, кладёт ногу на ногу. – Прилетел, едва услышал о происшествии. Как вы себя чувствуете?
Сегодня этот вопрос меня добьёт.
– Спасибо, уже лучше.
– Да, – он кивает, и по спокойному, благородному выражению лица понимаю, что Алексей Евграфович прекрасно обо всём осведомлён, а вопрос был лишь частью вежливого разговора. – Помните, что я вам сказал по телефону? Что буду о вас заботиться. Потому и прилетел, как только мне доложили. Как вы думаете, в чём причина?
Я рассказываю Кудрину о женщине по имени Виолетта, которая приходила вместе с двумя детьми, мальчиком и девочкой семи и пяти лет, буквально за полчаса до нападения на меня. Представилась правнучкой Изабеллы Арнольдовны и попросила оказать ей содействие.
– Насколько я поняла, Виолетта хотела поселиться в квартире Копельсон-Дворжецкой, поскольку та всё равно пустая стоит.
Алексей Евграфович слушает молча с непроницаемым лицом. Потом коротко кивает и говорит:
– Серёжа, набери Константина Елисеевича.
Дверь в палату закрыта, голос у почтенного старика негромкий, но спустя несколько секунд, – через стану словно его услышал, – входит мужчина лет 45-ти в костюме и протягивает смартфон. Кудрин берёт его.
– Костя, здравствуй, дорогой. Узнал? Хорошо. Что по делу о нападении на доктора Печерскую? Так… так… – он слушает несколько минут, я терпеливо жду. – Хорошо. Работайте, – он протягивает руку в сторону, и помощник, словно волшебник, появляется, забирает гаджет и закрывает дверь.
Насколько я понимаю, прямо сейчас Кудрин побеседовал с генерал-полковником Громовым.
– Что ж, Элли, у меня для вас интересные детали. Фотография, которую принесла вам та женщина и подарила, – искусная подделка. Подчинённые Константина Елисеевича подтвердили: вещь очень хорошо подготовлена. Использовались винтажные материалы: фотобумага, проявитель, закрепитель, – всё, как в давние времена. Тем не менее использовались компьютерные технологии. В детали вдаваться не буду, это неинтересно. Важно другое: никакой Ольги Арнольдовны Быстрицкой не существовало никогда.
– Алексей Евграфович, простите, а не связано ли это как-нибудь с угрозами, поступавшими в мой адрес? Было сообщение, в котором говорилось: «Не забыла про меня, дрянь? Зато я помню». Я обращалась к помощнику генерал-полковника, но мне было сказано, что их организация подобными вещами не занимается, и мне надо обращаться в полицию. Только вы же знаете, как они относятся к этому. Просто я боюсь, что если это звенья одной цепи, то…
Пока говорю, взгляд Кудрина становится колючим. Он смотрит на меня с прищуром, и когда замолкаю, произносит опять негромко:
– Серёжа, набери снова Громова.
Всё повторяется, но теперь Алексей Евграфович говорит, чтобы генерал-полковник внимательнее отнёсся к моей просьбе найти того, кто угрожал.
– Костя, ты помнишь, что нам однажды сказала Изабелла Арнольдовна на моей даче? Я тебе напомню. Она сказала: «Эта девочка, Элли Печерская, мне как родная дочь. Цените её, как моё продолжение». Работай лучше, – и снова отдал гаджет.
Мне не очень приятно ощущать себя девочкой, которая нажаловалась взрослому дяде за то, что мальчик её в песочнице обидел. Но я не о себе только волнуюсь, а за свою семью. Ради них готова достучаться до кого угодно.
– Всё будет хорошо, Элли, – говорит с доброй улыбкой, которую не ожидаешь увидеть на его беспристрастном и даже строгом лице, Алексей Евграфович. – Костя теперь носом землю рыть будет. Найдут и того, кто на тебя напал, и того, кто сообщение отправил. Ты отдыхай, набирайся сил. Мне нужно возвращаться в Москву.
Он поднимается, потом наклоняется и целует меня в лоб, говоря тихо, хотя в палате мы только вдвоём:
– Выздоравливай, дочка.
Потом уходит, и я остаюсь в смятённых чувствах. На глазах даже проступают слёзы. Ах, Изабелла Арнольдовна! Сколько же доброты вы после себя оставили!