Глава 73
Капитан медицинской службы Соболев, если бы его спросили шесть дней назад, согласен ли он принять участие в сверхсекретной операции «Труба», теперь бы ответил отрицательно. Может, потом подумал бы и всё-таки согласился, но не сразу. Потому что сейчас, сидя в замкнутом круглом пространстве, страшно хотел поскорее выбраться на волю.
Это было поразительно, и тем не менее факт: огромный отряд численностью почти восемьсот бойцов и командиров пробирался через 15 с лишним километров магистрального газопровода, и от поверхности их отделяли не сотни, не десятки даже, а в некоторых местах всего несколько метров. Но преодолеть их было невозможно: сначала сталь толщиной от полутора до двух сантиметров, затем несколько метров грунта, и вот он, предел мечтаний. Свежий воздух ранней весны – живое дыхание земли, просыпающейся от долгого зимнего сна.
Он напоён влагой тающего снега, несёт в себе терпкую свежесть ещё не просохшей травы и пряную горечь прошлогодних стеблей, которые ветер крошит в пыль. В нём слышится запах пробуждения: влажной, чёрной земли, напитавшей в себя зимнюю стужу и теперь готовой принять первые тёплые лучи солнца. Где-то среди сухих кустов можно уловить слабый аромат полыни – резкий, горьковато-тонкий, с лёгкой ноткой лимона. Вдоль оврагов уже проклюнулась первая зелень. Где-то на горизонте в воздухе витает запах талой воды, что спешит к речушкам, звеня по проталинам. В этом воздухе есть что-то первозданное, настоящее.
Но вместо этого – газовая труба, в которой отряд был вынужден остановиться, поскольку разведка с поверхности донесла, собрав посредством дронов сведения визуального наблюдения: выходить пока нельзя. Около компрессорной станции в Судже, – точке, где предстоит выйти наружу, слишком много сил противника. Нужно дождаться более удобного момента, чтобы не оказаться запертыми в трубе, как дикие животные в клетке. Они были здесь слишком уязвимы – замкнутое пространство не оставляло шансов на манёвр. Если враг их обнаружит, это будет бойня. Они это понимали, но молчали, каждый в своей голове прогоняя возможные сценарии развития событий.
– Док, вы меня слышите? Док, – военврач Соболев открыл глаза и привычно уже прокашлялся. Всё-таки дышать шестые сутки через респиратор – дело дохлое, поскольку ни один фильтр не способен выдержать такой нагрузки. А он сменил их уже несколько, и оставалось всего два или три. Горло саднило, голос срывался на хрип, а во рту стоял привкус резины от маски. Глаза резало от усталости, а в висках неприятно пульсировало.
Дмитрий посмотрел на того, кто его разбудил. Это был десантник – парень лет двадцати трёх с позывным Ветер. «Очень символично для этого места», – подумал Соболев, когда впервые это услышал. С самого начала операции этот штурмовик старался держаться поближе к медицинской бригаде, благо никаких особенных перемещений внутри газопровода не производилось. Да и не смог бы Призрак, один из командиров, при всём желании распорядиться, как на поверхности: эта рота на левый фланг, эта на правый… Тут развернуться-то можно было с трудом, даже просто обойти кого-то. Ветер выглядел усталым, но глаза его были насторожены, напряжены. Он почти шептал, будто боялся нарушить вязкую тишину трубы, которая, казалось, давила на всех своим неестественным, удушающим спокойствием.
Дмитрий провёл рукой по лицу, чувствуя щетину. Ещё бы – побриться в таких условиях невозможно. Да и не до этого. Главное – продержаться, главное – выбраться. Он глубоко вздохнул, насколько позволяла маска, и собрал остатки сил, заставляя себя сосредоточиться. Он был нужен здесь, как и все остальные.
Ветер, насколько вспомнил военврач, шёл всё время где-то рядом, однажды заставив понервничать. На одном из привалов Соболев подозвал десантника и сказал жёстко:
– Если ты мечтаешь дозу получить, то ничего не дам. Таблетки тоже не проси.
– Какую дозу, док, вы чего? – удивлённо уставился на него Ветер. – Ах, так вы думаете, что я наркоман или паникёр? Да нет, ну что вы, в самом деле, – и он улыбнулся чумазым лицом. – Я просто хочу после того, как контракт закончится, в медицинский поступать.
– Ты вроде не школьник давно, – заметил Дмитрий, немного расслабившись. Последнее время просьб «дать что-нибудь» становилось всё больше. Нет, не в наркоманах было дело, – таковых тут не имелось, ну или не выявились ещё. Состояние многих бойцов стало настолько тяжёлым морально и физически, что они решили: раз есть доктор, значит, найдутся у него какие-нибудь препараты, чтобы полегче стало.
Только военврач Соболев ничего им предложить, увы, не мог. Все медикаменты набирались для помощи тем, кому станет совсем плохо, и речь шла не о физической усталости или морально-психологическом состоянии, а физическом. За шесть минувших суток, – два дня шли, и пошли четвёртые, как пришлось просто остановиться и ждать, – уже было несколько тяжёлых отравлений метаном, и некоторых бойцов откачать не удалось, – кислород в баллонах закончился. Никто ведь не думал, что немногим более 15 километров газопровода растянутся в несколько раз, потому что в стальном пространстве придётся задержаться.
– Так я медицинский колледж окончил, – сказал Ветер.
– Коллега, значит, – усмехнулся военврач. – Какая специальность?
– Фармация.
– Так и работал бы фармацевтом.
– Да я не хотел, так получилось. Когда сдавал вступительные в медицинский университет, завалил экзамен по русскому языку. Мне родители говорят: давай, Гриша, выбирай. Или в армию, или в колледж. Там новая специальность как раз открылась, пока конкурс не слишком большой, попробуй. Я попробовал, ну а после пошёл служить по контракту, – рассказал десантник.
– Приятно познакомиться, Григорий, Дмитрий, – протянул ладонь военврач.
Пожали руки.
– Так а теперь, значит, всё-таки решил высшее получить? По какой теперь специальности? – поинтересовался Соболев.
– Врач общей практики для начала, а там посмотрим. Вот вы ординатуру по какой оканчивали?
– Общая хирургия.
– Ну вот, – снова улыбнулся Ветер. – И я так хочу. Потому и стараюсь быть рядом с вами. Смотрю, запоминаю.
– Тоже мне, нашёл анатомический театр, – невесело усмехнулся Соболев. – Сам же видишь, тут хирургией не пахнет. Зато метаном воняет, сил нет, – он вздохнул.
– Да уж, встряли мы по самое не балуй, – сказал кто-то из санинструкторов бригады.
– Может, это вражеская зараза какая, а? – поинтересовался один из бойцов, шедших чуть впереди медиков. – Мы думаем, что они про нас не знают ничего, а там уже всё известно.
– Интересное предположение, – хмыкнул Соболев, но тему решил не развивать, поскольку конспирологические теории у него, как человека практического, всегда вызывали стойкое отторжение.
– Зря вы так, – подал голос Ветер, решив ответить тому бойцу с хриплым голосом. – Метан сам по себе не имеет запаха – это бесцветный, невидимый газ без вкуса и аромата. Но вот в бытовой и промышленной практике его «обогащают» специальными добавками – одорантами, чтобы утечки можно было заметить вовремя.
– Поэтому мы его чуем? – поинтересовался один из бойцов.
– Точно. Чаще всего в качестве присадок используют этилмеркаптан или смесь других серосодержащих соединений. Эти вещества придают метану тот самый резкий, неприятный, напоминающий гнилые яйца или испорченную капусту запах. Даже в микроскопических количествах этот аромат невозможно не заметить, что, собственно, и является целью – безопасность прежде всего, – рассказал Ветер, и военврач Соболев подумал, что парень, видимо, пытается произвести на доктора впечатление. Просто чтобы дать понять: он не просто так учился в медколледже.
– А если бы ты оказался в чистом метане, например, в недрах земли или на далёкой планете, то не почувствовал бы ровным счётом ничего. Только вот дышать им нельзя – не то чтобы пахнет плохо, но последствия могут быть смертельными, – выдал Ветер на-гора и резко замолчал, поняв, что затронул тему, которая и так уже буквально у каждого из восьмисот человек в мозгу ржавым гвоздём застряла. Все и так давно думали, сколько смогут здесь протянуть: содержание углекислоты в воздухе всё больше, воды и еды почти не осталось. Ещё немного, и когда поступит приказ на выход, из трубы полезут отравленные метаном доходяги.
Но ситуация изменилась резко, когда никто этого особенно не ожидал: по проводной связи, – кабель пришлось тянуть за собой от самого начала, постепенно наращивая, – сообщили, что по позициям противника в Судже нанесён мощный ракетно-бомбовый удар, в его рядах царит бардак, и настал самый удобный момент, чтобы покинуть треклятую трубу и вырваться на поверхность. Эта новость от первого бойца до последнего прошла довольно быстро, хоть и сами растянулись внутри газопровода на довольно приличное расстояние почти в два километра.
До всех довели задачу, и военврач Соболев тоже её узнал: следовало выбраться наружу и создать в тылу противника плацдарм, на котором и закрепиться. Оттуда начать просачиваться в центр города и расходиться дальше, зачищая дом за домом, квартал за кварталом. Была ещё одна задача: перекрыть линии боевого соприкосновения врага, нарушив взаимодействие между его подразделениями. Значит, удар по нему должен быть такой мощный, чтобы оккупанты посыпались, как сухие листья в бурную погоду.
Едва до всех довели приказ, как бойцы оживились и быстро, насколько позволяло узкое пространство, поспешили к выходу. Там стали быстро расходиться радиально в разные стороны, чтобы занять круговую оборону. Надсадно кашляли, жадно глотая воздух, шатались из-за сильного головокружения, но хватались за что-нибудь поблизости и, отдышавшись минуту, шли дальше. Вскоре неподалёку вспыхнула перестрелка, стало понятно: ещё немного, и противник поймёт, что у него в тылу оказался наш десант, и постарается его уничтожить.
Военврач Соболев вместе с бригадой медиков вытаскивали отравленных, постарались найти для них более-менее безопасное место. Но только извлекли из газопровода последнего, как поступил приказ: быстро уходить отсюда, – возможен налёт вражеской артиллерии. Снова пришлось хватать тех, кто не мог идти самостоятельно, поддерживать больных, кому каждый шаг давался с большим трудом, и искать новое убежище.
Разведка не обманула: на место выхода посыпались кассетные боеприпасы. Враг постарался всё там залить огнём и забросать сталью и свинцом, но для него было слишком поздно: отряд успешно покинул газопровод и успел занять оборону в ближайшей лесополосе. Не прошло и часа, как враг начал проверять её на прочность. Сначала бросал в бой отдельные группы, проводя разведку боем, затем усилил натиск. Но сводный отряд, составленный из нескольких подразделений нашей армии, держался.
Пока одни сражались, медики во главе с военврачом Соболевым оборудовали в небольшом овраге временный медпункт. Туда стали приносить раненых. Пока их было немного, но Дмитрий знал: чем дольше им предстоит здесь оставаться, тем труднее придётся. Он отправил троих санинструкторов на передовую, чтобы те оказывали помощь там, а сам с оставшимися начал спасать «трёхсотых».
Вскоре отряд, отбив попытки противника его уничтожить, сам перешёл в наступление, двинувшись в сторону городской промышленной зоны. Пришлось и медикам переправлять туда раненых. Заняли небольшое полуразрушенное кирпичное строение с уцелевшей крышей. Кажется, здесь раньше был склад.
Для медиков под началом военврача Соболева начались трудные часы. Враг, взбешённый тем, что в его тылу оказалась группировка наших войск, снова и снова пытался её уничтожить в надежде на её слабость. Раз дошли сюда, значит, двигались налегке и много на себе перетащить не смогли, потому не имеют при себе тяжёлого вооружения. Ну, а раз так, то надо их прихлопнуть как можно скорее.
Военврач Соболев мог об этом только догадываться, да и времени на рассуждения не было. Перевязочный материал и медикаменты стали исчезать с огромной скоростью. Раненые потянулись по одному, по двое. Некоторых приносили, и капитан едва успевал проводить несложные операции. Санинструкторы ему ассистировали, и к вечеру первого дня все были вымотаны так, что едва держались на ногах.
Два следующих дня превратились в одно сплошное испытание. На третьи сутки утром прибежал боец и, радостно улыбаясь, сказал одно лишь слово, которое заставило вымотанных донельзя медиков и раненых из числа бывших в сознании вдохнуть с облегчением: «Наши!» Воин сразу умчался обратно, поскольку неподалёку вспыхнула яростная стрельба, но вскоре затихла. Видимо, небольшая группа противника решила покинуть город, да напоролась на наших и вся там полегла.
Военврач Соболев хотел было пойти и прилечь, чтобы отдохнуть хоть немного – за эти трое суток он спал урывками по десять-двадцать минут, и чувствовал себя на грани психического истощения, – но вдруг услышал тяжёлый топот. Встряхнулся и пошёл встречать. Четверо десантников приволокли раненого товарища. Дмитрий сразу диагностировал проникающее ранение в область груди. Глянул на лицо и поразился: это был тот самый фармацевт, мечтавший стать доктором, Григорий с позывным Ветер.
Санинструктор помог снять с раненого простреленный бронежилет. Выяснилось, что три пули пластина выдержала, но третья его пробила и глубоко вошла парню в грудь в область сердца. Соболев, приложив стетоскоп, сразу понял: он помочь не сможет. Пуля задела главную мышцу. Здесь нужна сложная операция на открытом сердце. Но не в таких же адских условиях!
Двое санинструкторов замерли, глядя на капитана. Они ждали его решения. Или просто дать бойцу сильное обезболивающее, чтобы он мирно ушёл, поскольку всё равно без сознания, или…
– Да вот чёрта с два! – прорычал Соболев и стал подавать чёткие команды. Санинструкторы было застыли на месте, поняв, что доктор собирается прямо тут сделать торакотомию, то есть вскрыть грудную клетку и добраться до сердца, чтобы попробовать его зашить. Без УЗИ, без рентгена и тем более без МРТ, фактически наощупь!
– Что встали?! Работаем! – рыкнул военврач. Он вспомнил, как однажды делал такую же операцию в отделении неотложной помощи клинике имени Земского. Правда, тогда рядом были опытные коллеги, в том числе доктор Эллина Печерская. Но теперь приходилось опираться лишь на собственные умения и навыки, а также на опыт.
Военврач Соболев спустя некоторое время, пользуясь тем, что состояние пациента не становится критическим, – несмотря на рану, Ветер по-прежнему, на удивление, был жив и умирать, кажется, не собирался, – добрался до сердца. Пуля блеснула рядом с ним, доктор вытащил её и быстро понял, что требуется сделать: зашить стенку левого желудочка. Он немедленно приступил к операции, а когда закончил, отошёл от импровизированного операционного стола, в роли которого выступали сложенные штабелем ящики из-под артиллерийских снарядов, коих в округе валялось очень много.
– Как раненый? – спросил военврач устало и без особой надежды.
Санинструктор посмотрел на Соболева так, словно впервые увидел. Ему никогда прежде не доводилось видеть, чтобы сложную операцию проводил вот так, можно сказать с кондачка… Он назвал параметры давления и сердцебиения. Они были низкие, почти на пределе человеческих возможностей, но у Ветра появился шанс не превратиться в полный штиль.
Вскоре послышались шаги, под чьими-то подошвами захрустели обломки кирпичей и куски бетона, а потом раздался знакомый голос:
– Димка! Наконец-то я тебя нашёл!
Военврач поднял взгляд, поморгал – глаза щипало от недосыпа и усталости: перед ним, уперев руки в бока, стоял весь такой чистенький и ухоженный капитан Жигунов.
– Как же ты вовремя, – то ли всерьёз, то ли с иронией (его спроси, он бы и сам не понял) ответил Соболев. – Займись раненым, у него… – и он провалился в сон, не договорив фразы. Просто откинулся на кусок кирпичной стены, закрыл глаза и отключился, вдруг осознав, что всё позади, и теперь появилась возможность наконец-то как следует отдохнуть.
В Судже по-прежнему слышалась стрельба. Гремели разрывы, но для военврача Соболева это теперь было очень далеко. Он спал, не видя снов, и его грудь размеренно опускалась и поднималась, а натруженные руки покоились на коленях, облачённые в испачканные красным перчатки. Да и сам врач, если посмотреть на него стороны и не знать при этом, сколько операций он провёл за эти дни, сколько людей спас, выглядел так, словно его расстреляли – весь был в кровавых пятнах, а форма даже порвана в нескольких местах.
Но главное, он был жив.