Глава 71
Битва за жизнь бойца на операционном столе продолжалась почти три часа. И вот, когда военврачи извлекли все три пули, залатали повреждения и были готовы зашивать, внезапно парень дал остановку. Сердце не выдержало. Соболев стал делать непрямой массаж и назначать препараты для стимуляции активности главной мышцы, а Жигунов использовать дефибриллятор. Так прошло десять минут, пятнадцать, пока не стало понятно: пациент скончался, не приходя в сознание.
Соболев объявил время смерти. Все отошли от тела, над которым столько старались, а получилось, что совершенно напрасно. Только никогда ведь не знаешь, – и всем в этом помещении эта простая и жестокая истина была хорошо известна, – когда усилия медиков помогут, а когда нет. Здесь видели разное, в том числе такое, что не встретить персоналу гражданских лечебных учреждений.
Как здоровый крупный мужчина, например, может умереть от болевого шока, хотя рана-то у него ерундовая: маленький осколок прошёл через мышцу, даже не вызвав обильного кровотечения. Но мозг пациента не сумел справиться с панической атакой, словно самолёт ушёл в плоский «штопор», и даже медикаментами не получилось ничего сделать.
Вот как и теперь. Военврач Жигунов посмотрел на Дмитрия и спросил:
– Ну, и кто теперь скажет тому бешеному майору с автоматом?
В этот момент в операционной было трое мужчин: два хирурга и анестезиолог, тихий спокойный мужчина лет около пятидесяти, хороший специалист, но не обладавший ни геройской внешностью, ни ярким характером. Он вообще вёл себя очень незаметно, очень рассудительно, и все знали: его самая большая мечта – вернуться домой к жене и троим детям, в которых он души не чаял.
– Я скажу, – твёрдо ответил военврач Соболев, бросив на Гардемарина недовольный взгляд. Ему вдруг подумалось, что Денис как человек ещё хуже, чем показал его недавний поступок. Мало того, что Катю сразу же забыл ради новой подружки, так ещё и струсил теперь.
Дмитрий снял перчатки, одноразовый халат, маску и бахилы, вышел в предоперационную. Тщательно вымыл руки, облил лицо несколько раз холодной водой, чтобы унять волнение. Точнее, это был страх, поскольку не имелось ни малейшей гарантии, что тот майор поступит рационально. Может ведь и очередью ответить на трагическое известие.
Военврач Соболев вышел и застал напряжённую сцену. Тот майор стоял с автоматом, готовый к стрельбе. Ствол был направлен на операционную палатку, так что стоило Дмитрию сделать шаг наружу, как смертоносная железка почти упёрлась ему в грудь – до неё оставалось всего около двух шагов. Слева и позади машины майора окружили бойцы госпитальной охраны. Их было человек десять, все с поднятым оружием, готовые по приказу открыть стрельбу. Только правая сторона оставалась свободной – для прохода медиков.
– Как Алёшка?! – первое, что спросил майор, увидев военврача.
– Скончался, – не стал тянуть и ничего скрывать Соболев. – Сердце не выдержало. Мы сделали всё, что смогли, – сказал и замолчал, напрягшись внутренне каждой клеточкой. Он ожидал, что офицер в ярости нажмёт на спусковой крючок, и пули разорвут мягкие ткани, раздробят кости, пробьют внутренние органы и всё, прости-прощай, доктор Соболев.
Майор побледнел. Стал приподнимать автомат, и Дмитрий инстинктивно закрыл глаза, а потом вздрогнул всем телом, когда спереди и сверху услышал длинную, во весь рожок, автоматную очередь. Он мелко трясся против воли, пока оружие грохотало, выплёвывая пули одну за другой, ощущая запах сгоревшего пороха и слушая, как гильзы со звоном падают на землю. Потом щёлкнул механизм, стрельба прекратилась.
Военврач открыл глаза. Майор стоял с поднятым вверх автоматом, из ствола которого курился дымок. Потом он медленно опустил оружие.
– Это салют. Алёшке, – сказал он. – Заберу его завтра. Отвезу матери, – он скрипнул зубами, бросил автомат на пассажирское сиденье УАЗика, забрался за руль, завёл мотор и поехал к воротам. Бойцы охраны проводили его молча, никто остановить не попытался. В том числе начальник караула, который с большим облегчением вздохнул: уж очень не хотелось ему отдавать подчинённым приказ стрелять в своего.
Когда шум машины стих вдали, из операционной повалили медики. Жигунов подошёл к Соболеву, спросил:
– Где этот чокнутый?
– Уехал, – нехотя ответил Дмитрий.
Он обернулся, посмотрел на нервные лица врачей и медсестёр, – посмотреть, напуганные стрельбой, вышли все, и громко произнёс:
– Коллеги! Прошу всех возвращаться по рабочим местам. Всё в полном порядке, больше никто стрелять не будет!
Медики, живо обсуждая произошедшее, – новость о «бешеном майоре» быстро распространилась по всему госпиталю, – стали уходить по своим делам.
– Соболев! Жигунов! – послышался голос подполковника Романцова. Он стоял недалеко от своего кабинета, махая капитанам рукой. – Прошу вас ко мне, товарищи офицеры!
Военврачам ничего не оставалось, как послушаться. Когда вошли внутрь, Олег Петрович уже восседал за письменным столом. Слева, за столиком для совещаний, расположился майор Прокопчук, и сидел он с таким напыщенным и суровым видом, что напомнил Соболеву особиста из советских времён, готового отдать кого угодно за малейшее нарушение под трибунал. В данном же случае Евграф Ренатович, видимо, находился тут для моральной поддержки – подполковник Романцов иногда робел перед этими двумя подчинёнными, зная их острые языки. Сам же он умением ярко спорить и отстаивать свою точку зрения особо не владел.
– Доложите, капитан Соболев, что случилось с пациентом, которого вы оперировали, – потребовал Олег Иванович.
Дмитрий рассказал анамнез, прошёлся по основным этапам операции, сказал какие меры были приняты для стабилизации состояния раненого. В конце сделал вывод, что боец умер от болевого шока, хотя и получил соответствующий препарат, но его организм с нагрузкой не справился.
Подполковник и майор выслушали молча, оба сидели с угрюмыми лицами. Капитанам, кстати, присесть не предложили, из чего те сделали вывод – последует выволочка.
– Так, это всё понятно. Вы мне вот что скажите, капитан Соболев. Кто вам дал право оперировать раненого под принуждением со стороны нашего же военнослужащего? – спросил Романцов, и этим поставил Дмитрия в тупик.
Военврач нахмурился, не понимая, что хочет услышать начальник госпиталя.
– Как это кто мне дал право? Я же врач, а там солдат тяжелораненый. Нужно было оказать ему медицинскую помощь. Разве нет? – спросил капитан в ответ.
– Не совсем, – вместо Романцова заговорил майор Прокопчук. – Вам следовало, прежде чем решаться на операцию, во-первых, поставить в известность вашего непосредственного начальника, а во-вторых, дождаться, пока охрана не разберётся с тем… ненормальным.
– Евграф Ренатович, – сказал военврач, ощущая, как внутри растёт злость в ответ на абсурдные идеи, – когда вы говорите, впечатление, что вы бредите.
Майор вытаращил глаза и даже рот раскрыл, собираясь выдать Соболеву порцию негатива в ответ на откровенное хамство старшему по званию, но Романцов его опередил:
– Товарищ капитан, не забывайтесь! – он пристукнул кулаком по столу, но аккуратно так, чтобы не слишком прочная конструкция не развалилась. – Евграф Ренатович всё правильно сказал. Прежде следовало решить куда более важные вопросы, чем…
– Куда более важные? – перебил Соболев. – То есть вы считаете, доклад вам и разборки с охраной, которые запросто могли закончиться перестрелкой на территории госпиталя и привести к жертвам и ранениям, – это важнее, чем просто взять бойца и начать его спасать?!
– Мы здесь не в частной лавочке, товарищ капитан! – почти взвизгнул Прокопчук. Все знали об этой его особенности: когда начинал нервничать, голос его поднимался на одну-две октавы, становясь немного писклявым и напоминающим женское контральто. Евграф Ренатович об этом знал, потому замолчал и прочистил горло, чтобы вернуть прежний, мужской тон. – И вы должны предвидеть последствия своих поступков!
Военврачу Соболеву очень хотелось ответить по существу. Да так, чтобы у майора в зобу дыханье спёрло. Но он постарался промолчать. Стоявший рядом Жигунов так вообще словно воды в рот набрал, – ни слова не произнёс. Дмитрий бросил на него взгляд: «Мог бы и поддержать. Друг, называется!» Но после того, как увидел Дениса с Леночкой, ему отчего-то расхотелось с ним продолжать приятельские отношения.
– О вашем ненадлежащем поведении, капитан Соболев, я буду вынужден подать рапорт вышестоящему командованию, – сухо произнёс подполковник Романцов. – Свободны, товарищи офицеры.
Они вышли, и Жигунов тут же спросил:
– Что это было вообще? – но ответа не дождался: у него завибрировал смартфон. Денис достал его, провёл пальцем по экрану и приложил к уху. – Да, кто это? Ах, простите. Не узнал. Хорошо, передаю. На, тебя доктор Печерская.
Немного удивлённый, Соболев взял смартфон.
– Слушаю, Эллина Родионовна, – с некоторым волнением в голосе сказал Дмитрий. Он отошёл в сторону, чтобы Гардемарин, если вдруг информация окажется тяжёлой для восприятия, не услышал её вот так, через динамик, обрывочно. Но чем дольше слушал Соболев рассказ доктора Печерской о том, как прошла операция Богдана, тем шире улыбался.
Сердце медика заполнила радость. Он вдруг ощутил её, большую и светлую, хоть не совсем и понимал, отчего вдруг: всё-таки это не его родной сын, а Жигунова.
– Спасибо вам большое, Эллина Родионовна! – с большим чувством произнёс Дмитрий в трубку. – Передайте от нас огромную благодарность всей бригаде и особенно Ивану Валерьевичу Вежновцу. Он настоящий гений!
Соболев попрощался с бывшей начальницей, потом вернулся к Жигунову, вернул ему смартфон и сказал с улыбкой:
– Только что доктор Печерская сообщила: твоего сына прооперировали. Всё прошло хорошо. Будет жить долго и счастливо!
Чего угодно ожидал Дмитрий. Что Денис бросится его обнимать, громко радуясь отличной новости. Что вздохнёт с облегчением, – такой груз с сердца упал! Что с широкой улыбкой предложит отметить это дело как следует в скромной мужской компании, а проще говоря, наплевав на требования подполковника Романцова, напиться как следует.
Вместо этого Гардемарин коротко усмехнулся и сказал:
– Да? Вот и хорошо, – потом развернулся и пошёл куда-то.
Военврач Соболев проводил его недоумённым взглядом. Это всё?!
– Не забудь Кате сообщить! – крикнул коллеге.
– Сам скажи, – махнул рукой Жигунов, чем озадачил Дмитрия ещё сильнее.
«У него что, из-за тестостерона вообще крышу снесло?!» – подумал он возмущённо. Даже хотел догнать Жигунова и популярно объяснить, какую тот совершает огромную дурость, но делать этого не стал. «Маленький мальчик он, что ли?» – задался вопросом и поспешил в помещение с ранеными. Зашёл в палатку, где лежала Катя. Она дремала, но услышав шаги открыла глаза и тревожно уставилась на Дмитрия.
Он подошёл к девушке, сел на табурет.
– Катя, твоего сына Богдана прооперировали, – сказал мягко. – У мальчика всё хорошо. Состояние стабильное. Он подключён к аппарату ИВЛ, погружён в медицинскую кому. Но сердечные показатели, характерные для такой ситуации, в норме.
Пока военврач говорил, по лицу Кати расползлась улыбка и вместе с ней потекли слёзы счастья. Она зарыдала, закрывшись ладонями. Дмитрий, ощущая, что так поступить будет правильно, пусть врачебная этика этого и не предусматривает, притянул пациентку к себе и обнял. Прижал и ощутил, как часто-часто бьётся её сердце. Автоматически поставил диагноз: тахикардия, но не стал об этом раздумывать: в таком положении это нормально.
Когда Катя успокоилась, отодвинулся, дав девушке место, чтобы вытереть слёзы. Она спросила:
– А где Денис? Я думала, он сам мне сообщит.
– Да он… занят немного, – соврал Соболев. Он решил не говорить Кате, что отец её сына плевать хотел на свои родительские обязанности. И прежде никогда ими не интересовался (положим, не знал, это простительно), но даже не стал волноваться теперь, когда жизнь сына висела на волоске. «Может, он так разволновался, что не просто не смог ей рассказать?» – в мозгу военврача мелькнула гуманная мысль, но он её тут же отбросил. Что значит «не смог»? Ранимый подросток или взрослый мужик?!
Катя спросила, когда она сможет поехать в Питер к сыну. Дмитрий повторил то же, что раньше сказал ей Жигунов: не раньше чем через неделю. Всё-таки у неё был сепсис, а это серьёзное заболевание с множеством вероятных осложнений. Потому нужно оставаться под наблюдением, иначе могут быть неприятные последствия. Катя это выслушала с обречённым видом. Дмитрий понимал, насколько ей бы хотелось сейчас превратиться в птицу, взмахнуть широко крыльями и умчаться на север, чтобы поскорее увидеть своего ребёнка. Но увы.
Вымотанный событиями тяжёлого дня, военврач Соболев пошёл в палатку. Решил пораньше, пока выдалась возможность, лечь спать. Жигунова внутри, к счастью, снова не было. Дмитрий принял душ, улёгся и задумался о том, что будет дальше. Не судьба Гардемарина его волновала, а своя собственная. Странный жест подполковника Романцова заставил понервничать. Возникло ощущение, что его, военврача Соболева, хотят сделать козлом отпущения за то, что не сумели спасти раненого бойца.
Это и было странно: за месяцы службы на СВО через его руки прошли сотни людей. Военных и гражданских. Большую часть удалось вернуть к жизни, многие даже вернулись потом в строй. Но никогда прежде никто не говорил, что собирается нажаловаться на него, Соболева, вышестоящему командованию. Были разные моменты, в том числе странные, опасные, но подполковник Романцов прежде своих не сдавал. Даже прикрывал их с Жигуновым мелкие проступки.
А тут вдруг такое. Отчего? Почему? И, главное, Гардемарин. Ни слова не сказал. Не встал на защиту друга. Дмитрию, против правил, пришлось употребить жидкое снотворное. Сто граммов разбавленного на четверть водой медицинского спирта приятно согрели, в голове зашумело, и он уснул, чтобы рано утром следующего дня услышать, как его вызывают к начальнику госпиталя.
Военврач быстро оделся, прошёл в палатку Романцова. В кабинете, кроме подполковника, оказался среднего роста, широкоплечий и коренастый мужчина. Знаков отличия у него не было, Олег Иванович представил их друг другу:
– Знакомьтесь: майор Ивантеев, десантно-штурмовая бригада, позывной «Призрак». А это наш лучший врач, Дмитрий Соболев, позывной «Тополь».
Гость встал, крепко пожал медику руку.
– Прошу вас, присаживайтесь, – показал подполковник Дмитрию. – Итак, товарищи офицеры… Хотя уж лучше вы, товарищ майор.
Услышанное военврачом его крайне озадачило. Призрак сказал, что им для выполнения особо важного и сверхсекретного задания командования нужен хороший врач.
– В чём смысл задания? – спросил Дмитрий.
– Да сущая ерунда: пройти по трубе с десяток километров в тыл противника и вдарить как следует, – неожиданно широко улыбнулся майор.
– По трубе? – удивился военврач.
– Ну да. Ты в детстве по стройкам бегал? В коллекторы лазил? – гость перешёл на «ты».
– Ну, в общем… – неопределённо ответил Соболев, поскольку вот так сразу в памяти ничего не всплывало.
– Вот и хорошо. Нам нужен парамедик. Вот, товарищ полковник сказал, ты прежде работал в отделении неотложной помощи, – сказал Призрак.
– Да. Только я не совсем понимаю…
– Ладно, добавлю ещё немного деталей, – заметил майор и поведал Соболеву такое, отчего у того мурашки по телу побежали. Он вдруг понял, что если согласится, то шансов вернуться будет очень мало. А если останется, то Романцов с его чёртовым рапортом. Потому кивнул и добавил:
– Хорошо. Иду с вами. Как операция-то хотя бы называется?
– «Труба».