Глава 70
Новость о том, что Богдана удалось каким-то чудом, – другая мысль в голову просто не приходила, – переправить из Киева через Германию в Санкт-Петербург, так подействовала на военврача Жигунова, что он ощутил, как за спиной будто крылья выросли. Словно мощный поток свежего воздуха ворвался в его грудь, раздувая её от переполнявшего чувства облегчения и радости. Он помчался прочь из палатки, не чуя под собой ног, рванул в поле и, нагнувшись, стал жадно срывать полевые цветы. Его пальцы дрожали, сердце колотилось в груди, а в ушах стучала одна единственная мысль: «Катя должна поскорее узнать!»
Когда он, наконец, ворвался в палатку с букетом в руках, его встречали изумлённые взгляды медперсонала и раненых, явно не привыкших видеть военврача в таком возбуждённом состоянии. Однако Жигунов не замечал их, он видел только Катю. Она лежала на узкой армейской койке, устало прикрыв глаза, а когда услышала его голос, приподнялась на локтях, глядя с тревогой. Услышав радостную весть, девушка на мгновение замерла, а потом, словно не веря услышанному, сжала в ладонях принесённый букет и уткнулась в него лицом, вдыхая аромат. Лёгкие лепестки лавандового оттенка коснулись её щёк, будто стараясь впитать её слёзы. Катя вздрогнула и… расплакалась.
Гардемарин растерялся. Он, как всякий мужчина, никогда не понимал, что делать в таких случаях. В самых сложных медицинских ситуациях мог найти выход. Умел при необходимости пальцем заткнуть фонтанирующую артерию, что почти любого студента медвуза повергало в шок. Мог сделать трахеотомию с помощью перочинного ножа и шариковой ручки. Вскрыть, расширить, достать, промыть и зашить, – что угодно. Но как вести себя, если рядом сидела и навзрыд плакала женщина… военврач Жигунов не имел ни малейшего представления.
Его первым желанием было обнять Катю, прижать к себе, провести рукой по её волосам и сказать что-нибудь ободряющее. Что их сыном занялись лучшие доктора страны, а во главе операционной бригады талантливый кардиохирург Иван Валерьевич Вежновец. Что клиника имени профессора Земского – одна из самых передовых, и потому всё будет хорошо. Но эти слова так и остались мыслями в голове Гардемарина.
Он вдруг решил, что если дотронется до Кати не как врач, а как мужчина, который хочет её утешить, то… может кончиться плохо. Для них обоих. Потому что у военврача Жигунова слишком давно (по его меркам две недели – очень долго) не было женщины. А тут – Катя, та самая, с которой он много лет назад провёл незабываемые дни и ночи. Особенно запомнилась последняя, когда они пошли купаться при свете звёзд, и поскольку на пляже никого не было…
Военврач нервно сглотнул и соединил пальцы в замок, чтобы не распускать руки. Он заставил себя дышать глубже, стараясь подавить этот вихрь воспоминаний и чувств.
– Катюша… не расстраивайся, – выдавил хрипло из себя. – Всё будет в порядке.
Девушка подняла лицо из букета, и Гардемарин с умилением заметил, как на её мокрых щеках остались несколько крошечных лепестков, прилипших к коже, будто цветы тоже плакали вместе с ней. Она моргнула, провела пальцами по лицу и посмотрела на него широко раскрытыми глазами.
– Когда мне можно будет поехать к сыну? – голос её дрожал, но в нём уже звучала сталь.
– У тебя ранение, Катя, осложнённое сепсисом, – посетовал Жигунов, смягчая голос. – Нужно хотя бы неделю отлежаться, а уже потом, если обстановка позволит…
– Я не могу здесь столько находиться, зная, что Богдан там один.
– Ну, почему сразу один? Рядом с ним твои родители.
– Да, но я же мама… Так сильно по нему соскучилась, – девушка шмыгнула носом. В её глазах мелькнула мольба, и Жигунов почувствовал, как внутри у него что-то болезненно сжалось.
Военврач достал салфетку из кармана и протянул её. Катя осторожно взяла её, провела по лицу, глубоко вдохнула и выдохнула.
– Понимаешь, – начал Гардемарин, тщательно подбирая слова, – попасть сюда было трудно, а выбраться… тоже непросто.
Катя взглянула на него, её брови слегка сошлись, на лице отразилось напряжённое ожидание.
– Почему? Разве вы не каждый день эвакуируете раненых в тыловые госпитали? – прозвучал вопрос, в котором уже чувствовалось не только волнение, но и беспокойство.
Жигунов невольно сжал кулаки. Как ему было объяснить, что он внезапно ощутил сильное желание оставить Катю здесь, рядом с ним, и не отпускать как можно дольше? Да, он понимал: мать стремится к своему ребёнку. Но что она там будет делать? Операция на открытом сердце – вещь очень сложная. Богдан после неё несколько дней останется в реанимации под круглосуточным наблюдением, будет подключён к аппарату ИВЛ, погружён в медикаментозную кому. Но если всё это рассказать Кате, она всё равно станет рваться в Петербург.
Гардемарин не нашёл ничего лучше, чем сказать:
– Мы не каждый день отправляем раненых, а по мере поступления. Дорога до тыла опасна, вражеские обстрелы часто случаются, дроны летают. Я не хочу, чтобы ты пострадала. Вот появится хороший момент, тогда и поедешь, – сказал военврач.
– Можно я хотя бы родителям позвоню?
– Да, конечно, – Жигунов протянул ей смартфон. – Пообщайся пока. Потом заберу, – и, сославшись на занятость, вышел из палаты.
Нагружённый своими мыслями, он вернулся в палатку и решил воспользоваться своим больничным, который никто не отменял. Вскоре со смены вернулся Дмитрий Соболев, и Гардемарин поделился с ним своим секретом. Коллега, услышав о желании коллеги задержать Катю в военном госпитале, изумлённо поднял брови:
– Денис, ты с дуба рухнул?
Жигунов озвучил свои аргументы. На Соболева они не подействовали:
– Ты что, в самом деле полагаешь, что так будет лучше? Это же чистой воды эгоизм. Ты собираешься сделать себе приятное, а о чувствах Кати подумал? Мать рвётся к своему больному ребёнку!
– Да она изведётся там рядом с ним, и всё! – возмутился военврач Жигунов в ответ на непонимание товарища. – Ну что хорошего: станет сидеть возле койки и ждать, пока он очнётся. Так можно проторчать в палате день, три, неделю или даже целый год.
– А вместо этого она должна быть рядом с тобой, верно? – со злой иронией спросил Дмитрий.
– Да, – не уловив подвоха в голосе коллеги, честно признался Гардемарин.
– Ну хорошо, – военврач Соболев устало опустился на койку напротив. – Предположим, что Катя задержится здесь до полного выздоровления. То есть примерно на две недели, хоть это и маловероятно, поскольку её организм очень хорошо реагирует на антибиотики, и показатели приходят в норму даже с опережением среднего в таких случаях графика. Каждый день она станет звонить родителям, спрашивать о состоянии Богдана. Терзаться, волноваться и всё прочее. Вероятно, ты к тому готов, да? Я одного понять не могу: тебе-то это всё зачем?
Соболев помолчал, потом его вдруг осенило:
– Денис, ты что, решил восстановить с Катей отношения?
– В общем, да, – не стал скрывать своего намерения Гардемарин.
– Но ты попытаешься её попросту соблазнить, как тогда, много лет назад, на берегу Чёрного моря, верно? – задал Дмитрий вопрос не в бровь, а в глаз.
Военврач Жигунов отвёл глаза и стал рассматривать стенку палатки, на которой ничего интересного не имелось, кроме пятен от машинного масла, – пару месяцев назад солдат, нёсший канистру мимо палатки, поскользнулся и расплескал. Запах до сих пор ощущался, но к нему все привыкли.
По тому, как среагировал Гардемарин, Соболев догадался, что попал в яблочко. Ему стало очень неприятно. «Вот как это может быть, – подумал он, чтобы в одном человеке умещались одновременность геройство и подлость, самоотверженность и мужское чванство по отношению к женщинам?»
– Ну ты и свинтус, – сказал Дмитрий, схватил умывальные принадлежности и поспешил выйти, чтобы не наговорить Денису гадостей, которые вот-вот были готовы сорваться с языка. Такого поведения военврач Соболев понять не мог и не желал. Да, у него в прошлом тоже были разные моменты. Вероятно, нашлась бы девушка очень недовольная его поведением. Но при этом Дмитрий себя подлецом никогда не считал, а если и вёл неподобающим образом, то пусть и не сразу, но сознавал это и даже просил прощения. Если получалось, конечно.
Приведя себя в порядок после нескольких часов операций, военврач Соболев вернулся в палатку и обнаружил, что она пуста. С удовлетворением решил, что Денис, вероятно, одумался и пошёл к Кате, чтобы признаться ей в своих глупых намерениях. «Через парe-тройку дней, когда у неё спадёт температура, посадим её в грузовик и отправим в тыл. Там она доберётся до областного центра, на поезде до Питера», – подумал Дмитрий, укладываясь.
Но, когда перестал шуршать тканью, услышал приглушённые голоса. Потом какую-то возню, хихиканье, снова шёпот и даже, кажется, женский стон. Для молодого мужчины, давно лишённого девичьей ласки, подобное прозвучало слишком возбуждающе. Шушуканье продолжалось, военврач Соболев никак не мог заснуть. Возился, возился на койке, которая вдруг из привычной стала жёсткой и страшно неудобной, да и встал. Оделся и вышел из палатки, направившись к источнику странных звуков.
Не дошёл до того места шагов двадцать, как замер и увидел картину, поразившую его до глубины души: прикрытые от остальной части госпиталя густыми кустами шиповника, около высокого тополя стояла пара. То был военврач Жигунов и новенькая медсестра Леночка Зимняя. В том, что у них явно не медицинский консилиум, стало понятно сразу же: Гардемарин положил ладони на ствол дерева по обе стороны от плеч младшей коллеги, а та стояла, упираясь спиной в дерево.
Первым желанием военврача Соболева было крикнуть:
– Денис, чёрт ты похотливый! Неужели тебе не стыдно? – и напомнить про раненую Катю, про сына, которому делают сложнейшую операцию.
Дмитрий сдержался. Гардемарин не подросток, его воспитывать бесполезно. Едва-едва всё наладилось в его жизни, как он тут же махнул на всё рукой и с лёгкостью вернулся к тому, что, помимо медицины, его интересовало всегда намного больше – соблазнению женщин. Теперь он взял курс на новенькую медсестру, и до момента, как та окажется в его постели, оставалось, судя по всему, совсем немного.
Вторым желанием военврача Соболева было пойти к начальнику госпиталя и подать рапорт о том, что двое медиков ведут себя аморально. «Тьфу, гадость какая», – тут же отбросил эту мысль Дмитрий, поняв, что никогда не поступит подобным образом, – это отвратительно. Кляузничать он не умел и не собирался начинать. Да и, в конце концов, дела амурные касаются только тех… кого они касаются.
Но всё-таки за Катю и Богдана, за Елену Владимировну и Павла Антоновича, – за всю семью Романенко военврачу Соболеву стало очень обидно. Он понимал, что к этому чувству примешивается ещё испанский стыд – не он виноват, а сам чувствует себя предателем, хотя должен – Жигунов. «Горбатого могила исправит», – подумал Дмитрий и вернулся в палатку. Там сложил бушлат в несколько раз и положил на голову, придавив сверху рукой, чтобы не слышать больше посторонних звуков.
Военврача Соболева разбудил сигнал тревоги. Поступили раненые, нужно было срочно возвращаться в операционную. Встал, начал быстро одеваться. Жигунов оказался рядом, и Дмитрий посмотрел на часы: поспать удалось около четырёх часов. Он недовольно посмотрел на коллегу и подумал, что за это время тот успел, вероятно, с Леночкой погреховодничать где-нибудь в укромном месте. Аж передёрнуло от таких мыслей.
– Я тоже пойду, – сказал Гардемарин, вставая и одеваясь.
– Ты на больничном, – сухо заметил Соболев.
– Ну и что? Долг зовёт, сам же слышал, – парировал коллега.
Дмитрий скривился, отвернувшись. «Долг его зовёт, – мелькнула ещё одна неприятная мысль. – Лучше бы о матери своего ребёнка подумал…» – и добавил несколько крепких выражений, обозначающих гулящего мужчину. Больше разговаривать с Денисом не стал, оделся и молча вышел, а потом стало не до отвлечённых разговоров, – привезли с десяток бойцов: рота морских пехотинцев отразила мощную атаку противника, понесла потери убитыми и ранеными.
Едва закончили с одним бойцом, которому пришлось ампутировать кисть левой руки, – разрывная пуля попала между ней и предплечьем, разворотив всё, что только можно, – и вышли, чтобы продышаться, внезапно со стороны ворот промчался УАЗик. Грязный, потрёпанный, с пробитыми пулями лобовым стеклом. Из него выскочил страшно возбуждённый офицер с автоматом, навёл его на медиков и закричал, исторгая слова из перекошенного лица:
– Кто тут старший?!
– Мы оба капитаны медицинской службы, – стараясь сохранять спокойствие, ответил военврач Соболев. – Опустите оружие, не нужно нам угрожать, мы же свои.
– Там, на заднем сиденье! Мой лучший друг! – отрывисто пролаял офицер. – Быстро! Взяли его на стол! Операцию сделайте! Срочно!
Медики нерешительно помялись. Не привыкли действовать, когда вот так угрожают. Все, кроме военврача Соболева, – он в плену испытал подобное.
– Представьтесь, пожалуйста, – побледнев, попросил он нервного военного.
– Майор Курасов, командир четвёртой роты… – и дальше последовало полное наименование воинской части. Оказалось, что это мотопехота. – Чего встали?! Забирайте бойца!
Он дёрнул стволом автомата, давая понять, что настроен очень решительно. Военврач Соболев посмотрел в сторону ворот и увидел, как оттуда к палатке бегут бойцы охраны во главе с начальником караула, на ходу снимая оружие с предохранителей. «Балбесы, – скрипнул зубами доктор. – Сначала пропустили, а теперь пытаются спасти. Только бы стрельбу не открыли».
Дмитрий повернулся к коллегам, – позади уже стояла бригада.
– Забираем раненого и несём… Галина Николаевна, какая операционная свободна?
– Третья, – ответила опытная медсестра.
Одного взгляда на раненого было достаточно, чтобы понять: он едва ли сумеет выжить. На груди и животе виднелись три проникающие пулевые ранения. Судя по цвету кожи, боец потерял очень много крови. Но спасти его всё-таки стоило попробовать. И вовсе не из-за угрозы. Военврач Соболев всегда помнил, что такое врачебный и воинский долг. Потому на коллегу Жигунова, который помогал, старался не смотреть.
Раненого насколько сумели быстро донесли до операционной. Разъярённый майор с автоматом пытался зайти за бригадой, но Дмитрий смело, невзирая на направленный ему в грудь ствол, перегородил офицеру путь:
– Вам сюда нельзя. Ожидайте снаружи.
– Смотри, док. Это мой младший брат, Алёшка. Если он не выживет, я вас всех тут положу в братскую могилу, – прохрипел майор и вышел.
Дмитрий вернулся к операционному столу. Раненого подключили к кардиомонитору. На удивление, он был по-прежнему жив, хотя давление низкое и сердце едва билось. Уточнили по медальону группу крови, разрезали камуфляж, стали проводить диагностику. Оказалось, что все три пули внутри, их нужно извлечь. Одна задела селезёнку, вторая повредила печень. Третья засела в толстом кишечнике.
Военврач Жигунов посмотрел на раненого и сказал, покачав головой:
– Не жилец он…
– Замолчи! – не выдержав, громко рявкнул на него Соболев, заставив всех ошеломлённо на него глянуть. Никогда прежде Дмитрий не позволял себе подобного поведения.
Поняв, что переборщил с эмоциями, военврач пробормотал: «Простите, коллеги» и призвал всех вернуться к работе.