Глава 56
– Что случилось? – спрашиваю, входя в палату, где бригада под руководством доктора Званцевой пытается спасти Кристину Ромашкину. Воздух здесь будто пропитан напряжением. Вижу, как мелькают руки коллег, слышу, как кардиомонитор издаёт тревожные сигналы.
Медсестра, обернувшись ко мне, быстро докладывает, что у девочки сильно упало давление, теперь оно едва ли составляет половину от нормы. Её голос ровный, но в глазах читается беспокойство. Всё происходит слишком быстро.
Подхожу к малышке, она такая худенькая, почти прозрачная. Тяжело дышит, кислородная маска закрывает пол-лица, но это не скрывает её усталого, измученного взгляда. Осторожно приподнимаю маску, чтобы услышать её слова.
– Я была хорошей девочкой, – тихо произносит она, и от этих слов у меня перехватывает дыхание. Внутри всё сжимается, словно кто-то холодными пальцами сдавливает сердце. Пациентка словно прощается с белым светом. В таком-то возрасте и уже предчувствовать приближение смерти?!
Я привыкла видеть и слышать всякое в отделении неотложной помощи, но этот момент выбивает из колеи. Девочка крошечная, беззащитная, но уже понимает, что с ней происходит.
– Гематокрит падает даже при переливании, – рассуждает вслух Маша, хмуря брови. Она бегло изучает снимок, прикидывая возможные причины.
– Я не хочу туда… – вновь едва слышно произносит Кристина, её голос дрожит, в нём появляются нотки отчаяния. Мы все на мгновение замираем, пытаясь понять, что она имеет в виду. Куда «туда»? В её глазах отражается страх, словно заглянула в неведомую бездну. Почти сразу добавляет:
– Я хочу на небо.
Слова, от которых по спине пробегает холодок. В смотровой на несколько мгновений становится неестественно тихо. Все работают, но каждый слышал это признание.
– Пульса почти нет, – сообщает медсестра, её голос чуть хриплый от волнения.
– Держись, малышка! – произношу, стараясь звучать уверенно.
Быстро надеваем ей тазовую шину, чтобы стабилизировать кровообращение. Я напоминаю коллегам, что когда система закроется, нужно зацепить её за четыре крюка. Конечно, они и сами это знают, но мне важно сказать это вслух.
– Радиального пульса нет, – раздаётся голос Креспо.
– Интубацию, центральный катетер, – быстро решает доктор Званцева. – Войдём в подключичную.
Я не могу скрыть удивления.
– У пятилетней? – спрашиваю, но тут же понимаю, что сказала глупость. Конечно, Маша справится, она прекрасный педиатр и сумеет найти сосуд даже у такой крошки. Знает, что делает.
– Кристина, мы введём тебе в горло трубочку, чтобы тебе было легче дышать, – объясняет Рафаэль, чтобы девочка не испугалась ещё сильнее. Он старается говорить мягко, но в его глазах тревога.
Маленькая пациентка смотрит прямо на него, её губы чуть дрожат.
– Я хочу с тобой, ангел, – шепчет она.
Рафаэль на мгновение замирает, но тут же продолжает работать, не давая себе растрогаться.
– Трубку пять с половиной! Реанимационный блок! – отрывисто произносит доктор Званцева, не теряя ни секунды.
Вскоре удаётся провести интубацию. Рафаэль держит кислородный мешок, помогая малышке дышать, его движения быстрые и аккуратные.
– Систолическое давление 56, – произносит Сауле, бросая короткий взгляд на монитор.
Мы продолжаем бороться за жизнь Кристины. Время сжимается, превращаясь в единое напряжённое мгновение. Силы, знания и опыт – всё, что у нас есть, отдаём сейчас, чтобы не позволить ей уйти.
Но возникает новая сложность: Маша хоть и сказала, что поставит центральный катетер в подключичную артерию, а попасть в неё никак не может. Чтобы сделать это, приходится задействовать УЗИ-аппарат.
– Вот она, держи ровно, – говорит мне подруга. – Кровь пошла, – наконец произносит она. – Направляющую! Готово. Подключайте.
Работаем.
– Давление не поднимается выше 60-ти, – озабоченным голосом произносит доктор Званцева, рассматривая несколько минут спустя новый снимок Кристины. – Повторное кровотечение.
– Третья единица пошла. Нужно проверить четвёртую, – сообщает Сауле.
– После четвёртой дайте плазму, – распоряжается Маша, а я прошу Климента помочь медсестре.
Пока они готовят гемакон, кардиомонитор пищит, и подруга возвещает, что началась брадикардия, требует атропин.
– Нужен ультразвук, – сообщаю бригаде. – Кровотечение в брюшной полости.
– Пульса нет! Массаж! – Маша начинает его делать осторожно, чтобы не сломать девочке рёбра. – Вешайте кровь! – требует она, глядя на то, как Красков снова и снова проверяет, совпадают ли данные из карточки маленькой пациентки с тем, что написано на гемаконе. После того случая с доктором Лебедевым, которого студент едва не отправил к праотцам, он боится сделать лишний шаг.
Мне даже становится его жалко немного: представляю, под гнётом какого давления он теперь живёт: мы внимательно наблюдаем за любым его движением, мать контролирует. Наверняка парень чувствует себя, как заключённый тюрьмы строгого режима, где ничего сделать нельзя без разрешения, а то и выстрелить могут.
– Ладно, подходит, – произносит Климент, вешая пакет с кровью.
– Фибрилляция, – сообщаю.
– Заряд 15! – резко говорит доктор Званцева.
– Я просто не хотел, чтобы была реакция, – пытается Красков объяснить свою медлительность. Но нам теперь не до его оправданий.
– Разряд! – говорю, нажимая кнопку.
– Ещё разряд! – говорит Маша спустя минуту.
Повторяем.
– Фибрилляция, – произносит Сауле.
– Надо было проверить кровь ещё раз, – произносит Красков.
– Заряд 70, – распоряжается доктор Званцева.
– Нужно было послать анализ, если имелась реакция на переливание? – спрашивает напуганный Климент.
Ему никто не отвечает. Не время сейчас.
– Разряд!
– Пульса нет.
Маша медленно останавливает непрямой массаж. Убирает руки, делает шаг назад. Сауле, понимая, что всё кончено, отключает кардиомонитор, – от его писка в головах стоит унылый звон. Мы замираем около тела маленькой девочки, которая больше никогда никого из нас не назовёт ангелом. Вижу, как одинокая слеза катится по щеке ординатора Креспо. Мне кажется, он сейчас чувствует самую большую ответственность за то, что не мы не смогли помочь ребёнку.
Расходимся. Я иду к Татьяне Михайловне. Сообщаю ей печальную новость и веду к дочери. Женщина простирает руки к маленькому безжизненному человечку, опускает ладони на неё и безутешно рыдает, произнося имя девочки снова и снова.
***
Судьба двух маленьких девочек не оставила равнодушными почти никого в отделении неотложной помощи.
– Как они там? – спросила медсестра Берёзка, войдя в ординаторскую.
– Маленькую отвезли на лапароскопию, она добралась до хирургии без остановки сердца. Ей делают операцию. Старшую спасти не удалось. Обширное внутреннее кровотечение.
Светлана устало опустилась на стул.
– Как ты? – спросил врач, посмотрев на её участливо. У него на душе тоже кошки скребли и подвывали.
– Я позвонила Артуру. Просто чтобы узнать, как дела. Переволновалась, узнав о тех девочках. Чуть не расплакалась, и знаешь, что мне сказал этот нахал? – медсестра улыбнулась уголком рта.
– Понятия не имею.
– «Мам, ты чего психуешь? У тебя просто критические дни», вот что.
– Да уж, – Борис почесал в затылке. Он сам не знал, как бы отреагировал на месте матери. – Ну, знаешь, судя по состоянию, у меня тоже критические дни, – улыбнулся. – Я сам чуть ему не позвонил.
Берёзка ощутила, как по душе прошлась тёплая волна от этих слов. Ведь доктор Володарский для её сына, по сути, совершенно чужой человек. Но волнуется о нём, словно о родном сыне.
– Вы решили переехать? – старший врач понизил голос до шёпота.
– Не соглашайся, убьёшь романтику, – неожиданно послышался рядом чуть ироничный голос доктора Осуховой. – Сначала они паиньки, потом пускают газы на кухне, пока ты ешь.
Берёзка хихикнула, поморщившись, а Наталья Григорьевна, хихикнув, ушла.
– Мы разговаривали с сыном об этом, – сказала Светлана, когда они с Борисом снова остались вдвоём. – Но нам нужно обсудить это ещё.
Медсестра хотела уйти, но доктор Володарский бережно взял её за рукав халата и потянул назад:
– Знай: я не ревнивый, не сумасшедший и не стану пускать газы на кузне. Ни один, за исключением природного.
– Тот, – Светлана усмехнулась, глянув вниз, – тоже можно считать природным при желании.
Борис немного растерялся.
– Да я… ну…
Берёзка хихикнула, проведя рукой по его предплечью.
– Пошутила. Расслабься.
***
Социальный работник Крымова, пока полиция общалась с Татьяной Михайловной, отвела её старшего сына Тимура в столовую. Там накормила, а когда они вернулись обратно, то случилось непредвиденное. Мальчик вдруг остановился посреди коридора, расстроенными глазами посмотрел вниз. Зоя Геннадьевна увидела, как у него на джинсах растекается влажное пятно. Он обмочился, и для соцработника это было странно: всё-таки не такой уж маленький, восемь лет. Дети в этом возрасте осознают свои потребности и могут их контролировать.
– Ничего страшного, – мягко сказала Крымова. – Мы сейчас что-нибудь придумаем.
Она позвала санитарку, та сказала, что на складе есть шкаф, куда собирают потерянные вещи. Там можно что-нибудь отыскать. Пока же отвела Тимура в душевую комнату, чтобы помыть. Вскоре мальчик был чистым, переодетым.
– Ну, а теперь твоя мама, наверное, уже освободилась. Давай пойдём к ней. Хорошо? – спросила его Зоя Геннадьевна. Тимур грустно кивнул. Соцработник открыла дверь и заметила, что ребёнок не последовал за ней. Так и остался стоять в предбаннике душевой. Она развернулась и спросила. – Ты идёшь?
Мальчик вздохнул и отвёл взгляд.
– Мне стало страшно, – произнёс он.
– Конечно, я понимаю, – сказала Крымова.
– Мне надо было что-то сделать…
Соцработник вернулась в помещение, закрыла дверь.
– Ты ведь ещё маленький мальчик, Тимур, – сказала она мягко. – Даже взрослые порой не знают, как себя вести в подобных случаях и сильно пугаются.
– Я старший брат, – сказал юный собеседник. Зоя Геннадьевна обратила внимание, что обычно мальчики произносят это с гордостью. Но в устах Тимура прозвучало, как тяжёлая ноша, висящая у него на плечах.
– Тебе всего восемь лет, – попыталась приободрить его Крымова. – А твой отец – взрослый мужчина. – Ты ничего не мог сделать.
Мальчик помолчал, а потом, тяжко вздохнув, помотал отрицательно головой:
– Его там не было.
– Кого? – не поняла Зоя Геннадьевна.
– Моего папы, – пояснил Тимур.
***
После того, как оставляю Татьяну Михайловну с телом дочери, направляюсь в ординаторскую. Вдруг вижу, что студент Красков стоит около шкафчика и бросает свои вещи как попало в рюкзак. Он явно снова собрался всё бросить и уйти.
– Климент, – обращаюсь к нему.
– Не хочу больше участвовать в этом кошмаре, – говорит он, не оборачиваясь.
– Не расстраивайся. Мы врачи, а не боги. Мы физически не можем спасти всех, неужели ты не понимаешь?
– Понимаю. Но участвовать в этом больше не хочу, – уверенным тоном произносит Климент.
Я понимаю: он страшно расстроен смертью Кристины, на нём висит вина после случившегося с доктором Лебедевым, но это же не повод бросать обучение в медицинском вузе, на которое затрачено столько времени и сил! И ещё, уверена, денег его матери.
Красков ничего больше не говорит. Подходит к двери.
– И вообще! – добавляет вдруг, прежде чем выйти. – Я хотел снова убедиться, что группа крови у девочки совпадает с группой крови на гемаконе. Но мне сделать этого не дали!
– Послушай, Климент. Не говори так. Это не мы убили малышку, а её отец.
– Нет! Надо было проверить ещё раз! – вскрикивает он. – Я пойду и разберусь с этим!
Вот теперь уходит. Вот и ещё одна проблема нарисовалась. Если Красков в таком состоянии позвонит своей мамаше, та устроит нам конкретную разборку.
– Что случилось? – едва не сбитая выскочившим Климентом, в ординаторскую входит Маша.
– У сына Клизмы новый невроз, – поясняю.
Подруга вздыхает.
– Ещё одна головная боль. Бедная ты моя, Элли, – произносит сочувственно. Подходит, обнимает. Мне становится чуточку легче. Когда рядом есть преданный друг, готовый поддержать в тяжёлую минуту, это всегда помогает не сдаваться.
Придя в себя, иду в кабинет и вижу, как ординатор Креспо стоит над телом Кристины, протирает ей личико.
– В этом году она бы могла пойти в первый класс, – произносит испанец траурным голосом.
– Как ты? – спрашиваю его.
– Держусь, – отвечает ординатор. – А вы?
– День был тяжёлый, – говорю, скрестив руки на груди. Думаю и произношу то, о чём думаю иногда: – Не представляю, каково это – потерять ребёнка.
– Да уж… – тихо произносит испанец.
Дверь в смотровую открывается, заглядывает соцработник.
– Эллина Родионовна, старший сын Ромашкиных сказал, что давно не видел их отца, – говорит она.
Непонимающе смотрю на Зою Геннадьевну. И как это прикажете понимать? Перевожу взгляд на испанца. Он разводит руками. Мол, мне и самому эта загадка не под силу.
Из-за спины соцработника появляется Достоевский.
– Эллина Родионовна, – говорит хмуро.
– Что такое? – сердце падает.
– Маша Ромашкина умерла в операционной.
– Господи… – вырывается у меня. Получается, мы в один день потеряли сразу двух пациентов, обеих маленьких сестрёнок. Как же так?
Администратор уходит, на его месте появляется капитан Рубанов. Думаю о том, что если и он принёс чёрную весть, то мои нервы, натянутые до предела, словно струны, точно не выдержат, и разревусь прямо тут, невзирая на присутствие коллег.
– Эллина Родионовна, – смотрит на меня полицейский. – Мы узнали, что Вячеслав Ромашкин, отец детей, умер год назад. Поехал в Москву на заработки и попал под машину.
Хлопаю глазами, глядя то на капитана, то на соцработника, то на ординатора.
– Я предполагаю, что всё это сделала сама Татьяна Михайловна, – произносит Крымова вывод, который, кажется, сложился у нас четверых. – Судя по тому, что мне рассказал Тимур, их отец был очень жестокий человек, часто бил свою жену. Детей не трогал, но ей очень сильно доставалось. Переломы, синяки, гематомы, царапины. Она не обращалась в полицию, не ходила в поликлинику. Но если устроить ей медицинское освидетельствование, полагаю, анамнез будет неутешительный.
– Может, нам следует сперва назначить ей психический осмотр?
– Думаю, теперь уже понадобится судебно-психиатрическая экспертиза, – поправляет меня капитан Рубанов.
– Тимур сказал ещё, что мама принимала таблетки, – она называет препарат, и я понимаю: это сильный транквилизатор. – Ей какая-то знакомая дала. Но неделю назад они кончились, а чтобы получить новые, требовалось пойти в поликлинику, делать этого их мама не стала.
– Получается, она лишилась наркотика, – делаю вывод. – Если резко бросила, возможны психоз, бред, галлюцинации.
– Старший сын рассказал, что случилось? – спрашивает Креспо.
– Нет. И мне кажется, полиции не расскажет, – замечает Зоя Геннадьевна.
– Это ещё почему? – недовольно хмурится Рубанов.
– Потому что соседи много раз, слыша крики Татьяны и её мужа, а также видя, во что он её превращает, вызывали полицию. И всякий раз ваши коллеги приезжали и уезжали ни с чем. Знаете, как отвечали на вопрос свидетелей «Почему?»
Капитан пожал плечом.
– «Это дела семейные, пусть сами разбираются», – отвечает Крымова.
– Вы-то откуда всё это знаете? – интересуется офицер.
– Съездила, пообщалась, – говорит соцработник.
Я вызываю Сауле, которая оставалась с матерью детей. Она сообщает, что сделала женщине укол успокоительного.
– Может, теперь она сама расскажет, что случилось? – делаю предположение.
– Только если знает, – неуверенно произносит Креспо.
Вчетвером идём в комнату ожидания, где находится Татьяна Михайловна. У неё на коленях примостился Тимур. Мальчик так устал от нервного напряжения, что прижался к матери.
– Вы можете рассказать, что случилось? – негромко спрашивает женщину Крымова.
– Нет. Я не знаю.
– Вы можете сказать, где ваш муж?
– Вячеслав? – словно уточняет она. Думает немного. – Он умер.
Мы переглядываемся.
– Вы можете сказать, как он умер? – задаёт соцработник новый вопрос.
– В Москве, его сбила машина, – отвечает Татьяна Михайловна.
– Вы говорили, что он пытался ворваться в квартиру, – напоминает капитан Рубанов. – Помните?
Женщина смотрит прямо перед собой невидящими глазами. Она погружается в воспоминания. Так проходит минута, вторая… Вдруг её взгляд отмирает и начинает метаться по сторонам. Татьяна Михайловна хмурится, крутит головой. Заметно, что мозг подсказывает ей истинную картину случившегося.
– Вашего мужа там не было, ведь так? – тихо произносит Крымова.
Женщина бросает на неё ошарашенный взгляд. Она смотрит так, как это делает человек, осознавший вдруг нечто чрезвычайно важное и притом безумно страшное в своей очевидности.
– Что случилось с Кристиной и Машей? – задаёт вопрос Креспо.
По лицу Татьяны Михайловны начинают течь слёзы.
– Как они оказались у раскрытого окна? – спрашивает испанец.
Взгляд Ромашкиной опять мечется. Снова она погружается в воспоминания. Вдруг замирает. Смотрит на Рафаэля, в глазах ужас:
– Это же я… заставила их прыгнуть… – говорит едва тихо. – Это я…
Татьяна Михайловна прижимает к себе Тимура, тот молчит, застыв.
Я поднимаюсь и ухожу.
Мой новый роман про коллег доктора Эллины Печерской, о начинающих врачах! Бесплатно.
Мой новый детективный роман про фиктивную жену миллиардера. Бесплатно.