Уж первые петухи пропели, а матушка поднялась корову доить, когда Оксю сморил, наконец, тяжёлый и душный сон. Снилось ей, что ведут её в подвенечном наряде, с распущенною косою по заснеженному саду, петляет узкая тропка промеж сугробов к бане. Завсегда невесту-то подружки перед свадьбою в баню провожали, таков обычай. Голова и лицо Окси платком покрыты, ничего не видать, поддерживают её девоньки под руки. Шагает она осторожно, выбирая ногою, куда ступить. Хруст-хруст – хрустит снег под валенком. Тук-тук – бьётся в груди сердечко. Да только не от радости и волнения, а от страха неведомого. Чудится Оксе, что ждёт её что-то недоброе. А подружки песню поют, унылую, тягостную, так уж принято – прощается их подруженька с девичеством, скоро мужней женою станет. И без того на душе волки воют, а от песни той и вовсе невыносимо, кручина берёт чёрная, змеёю на гру.ди сворачивается, жалит. Впереди всех дружка бежит, приятель Кузьмы, жениха ейного, прутом калиновым машет, нечисть разгоняет, невесту пшеном посыпает. Скатываются зёрнышки по платку, словно слёзы девичьи. Рядом бабка Голичиха идёт, знахарка местная, она Оксю парить будет, косы мыть да в рубаху чистую обряжать.
Вот остановились. Платок с лица сняли и видит Окся, что вовсе не подружки её вели, а чудища невиданные, морды страшные, хохочут, жмутся, кривляются. Вместо дружки самый что ни на есть настоящий чёрт приплясывает, дудит в дудочку, копытом притопывает, хвостом прищёлкивает, подмигивает ей. И бабки Голичихи нет – вместо неё цыганка черноглазая, та, что ей напророчила суженого иного. Юбками машет, крутится волчком, только зубы сверкают. А зубы-то не человечьи вовсе, торчат изо рта клыками звериными. Закричала Окся, рванулась, да где там, крепко держит нежить поганая. Затолкали её хвостатые да лохматые в предбанник, и цыганка за ней юркнула следом. Замолотила Окся кулачками по двери, ногами бьёт, да не открывается та, заперта. А цыганка уж в баню толкает. Сила в её руках такая, что не сдюжить супротив неё. Усадила она Оксю на полог, за волосы бо.ль.но потянула, принялась гребнем её чесать. А гребень-то непростой, из ко.ст.ей человеческих сложен, будто пальцы растопыренные. Плачет Окся, вырывается, а цыганка подняться не даёт, повалила и давай невесту веником хлестать. Да приговаривает:
- Не перечь, не супротився, жених тебе будет ладный, станешь жить – ни в чём нужды не знать.
А сама веником охаживает, что есть мочи, словно на.см.ер.ть проклятая черноглазка её запарить вздумала, пару напустила столько, что уже и дышать нечем, задыхается Окся, кожа кр.ов.ав.ыми подтёками покрылась. Уже и кричать силы нет, только плачет она, вздрагивая. Вот окатила её цыганка водой тёплой, после ледяной и велела чистую рубаху надевать. Послушалась Окся, еле жива от страха, сорочка вмиг кр.ов.ью пропиталась, пошли по ней алые узоры. И вдруг вышел из-за печи тот самый, кого Окся нынче наяву увидала. Рожу оскалил, доволен знать, лапищи к ней тянет, а в лапищах у него шкатулочка. Цыганка ту шкатулку взяла, открыла, и вынула венок из еловых прутков сплетённый, Оксе его на голову водрузила. Острые иголки в кожу впились, того гляди глаза вы.ко.лют.
- Вот тебе подарочек от жениха, венец венчальный, принимай!
Окся так и обомлела, нешто этому чудищу она в жёны предназначена? Сорвала она венок, бросилась к двери, да ухватило её страшилище за подол, к себе притянуло, обвило лапищами.
- Я тебя, красавица, уж сколь годков назад приглядел, в суженые себе приметил.
- Пусти, пусти, проклятый! – рыдает Окся, бьётся голубкой ра.не.ной, да всё без толку.
- Ох, и привередливая ты девка, - закачала головой цыганка, зацокала языком, - Али тебе жених не гож? Али не люб?
- Не люб, не гож!!
- Ничего, свыкнешься, быть тебе отныне женою Банника! – взмахнула цыганка алым платком и накрыла Оксю вместе с чудищем. И пропало всё.
- Дочка, доченька! Милая! Проснись! – мать стояла у постели и трясла девушку за плечи. Позади матери отец – бледнее белого.
Та вскочила, отдышаться не может, слёзы градом, озирается ошалело, ничего не поймёт – нешто привиделось всё?
- Доченька, приснилось что? Ты вся криком изошла, и добудиться тебя не можем.
- Ничего, ничего, маменька, - только и выдохнула Окся, - Сон дурной…
- Да чего ж приснилось-то?
- Да пустое, маменька, не беспокойся.
- Ну, Господь с тобою, дитятко. Ступай во двор, да на ветер пошепчи, чтобы улетело всё прочь.
Обняла её матушка, успокоила, повела водой студёной умыться. Отпустило вроде…
Вот уж вечер на дворе, а Окся всё у окна сидит, чулок теребит – то повяжет, то сызнова распустит. Мать у стола хлопочет, на дочь поглядывает.
- Идём, милая, вечерять.
- Не хочу я, матушка…
- Сходила бы с подружками погулять, чего дома киснуть?
Окся только головой мотает – не хочется. А тут подружки сами прибежали. Румяные с мороза, весёлые, ввалились в избу в белых клубах, хохочут.
- Окся, сбирайся с нами на вечорки!
Та и не хотела, да мать силком вытолкала:
- Иди-иди, хоть развеешься, эва белая вся, что снег.
Увлекли девчата Оксю за собой. Видят, что мрачнее тучи их подруга, стали расспрашивать, что да как. Молчала Окся поначалу, а после и не выдержала, всё ж таки расскажешь, так, глядишь, легче будет.
- Сон мне, девоньки, дурной приснился нынче. А с четверга на пятницу сны вещие.
Всё, как есть, поведала она девушкам, притихли те. И вправду дурной сон, нехороший. Да ведь всё ж таки только сон, мало ли что приблазнится.
- Испужалась ты вчера крепко, вот и случилось так, - назидательно сказала Груня, - Свадьба опять таки на носу, как не переживать.
- А в бане-то что стряслось? – спросила робко Настёна.
- Да так… Померещилось в потёмках, пустое…
- И я об чём, думаешь ты много, тревожишься, - Груня потянула Оксю за рукав, - Айда к Окуньковым, у них нынче в избе гулянье собирается.
Куда деваться, пошла Окся вслед за подругами, а мысли одна другой чернее. За каждым сугробом мерещатся ей те рыла мохнатые, что во сне в баню её вели. У Окуньковых и Кузьма с парнями уже в гостях. Только Окся и жениху не рада, мрачнее тучи сидит, слова не говорит. Так и просидела весь вечер. Проводил её Кузьма до родной калитки, в щёчку поцеловал, за руку взял:
- Что с тобою, ласточка моя? Али обидел кто, душа моя? Ты только скажи, я мигом тому уши надеру.
- Ничего, милый, ничего… Нездоровится мне что-то. Кузьма?...
- Что, моя милая?
- Крепко ли ты меня любишь? – подняла она на парня печальный взгляд.
- Да что ты, ласточка моя! Больше жизни люблю, - опешил тот, спохватился, - Да, поди, наболтал тебе кто? Не верь никому, я и не смотрю ни в чью сторону, ты одна мне нужна.
- Нет, никто ничего не сказал. Это я так… Пойду я, озябла вовсе, ног не чую.
- Ступай, душа моя.
Хлопнула Окся калиткой и всё на том.
Ничего не понимая зашагал Кузьма домой, на сердце тоска залегла, никогда он свою милую такой не видел. Неладное что-то творится. Может кто порчу навёл, их счастью позавидовав? Али клевету на него наклепал, чтобы свадьбу их расстроить?
- Ну, ничего, я всё разузнаю! – сказал сам себе парень и, задвинув шапку набекрень, пошёл прочь.
(окончание - здесь)
- Ещё больше рассказов автора, которых нет в общем доступе можно прочитать, оформив Премиум-подписку на этот канал - здесь. Истории на стене Премиум выходят каждый день.
Художник Юрий Пацан