Елена Воздвиженская

Скрыть происшествие от родителей всё-таки не получилось. Не успели Марфа с Гаврилой вернуться с работы и всей семьёй сесть за ужин, как в окно с улицы заколотили с такой силой, что задребезжало стекло. Взрослые в недоумении посмотрели друг на друга и тут же, бросив ложки, кинулись к окну. - Не с мамой ли чего? – испуганно пролепетала Марфа. Дети же встревоженно переглянулись, всем троим в голову пришла одна и та же мысль, и похоже они были правы. - Открывайте, чего глядите! – в палисаднике стояла Алевтина, жена участкового...

- Смотри, какие хорошенькие! – Лина восторженно уставилась на старую липу, притулившуюся в углу школьного двора. Весной её ветви давали густую тень, в которой так приятно было устроиться на переменке, сидя на скамеечках или скрипучей деревянной качели. Лёнька задрал голову. Ветви липы густо усыпали красные мячики, похожие на ёлочные шары. - Это снегири, - сказал он подружке. - Ага. - Давай свой портфель, - мальчик бережно взял ранец из рук Лины, - Пойдём. Уроки закончились, и первоклассники высыпали на двор гомонящей разноголосой стайкой...

Зима в Светлое пришла внезапно. Буквально за одну ночь. С вечера ещё серые улицы темнели обледеневшими колдобинами дорог, поблёкшими голыми ветвями кустарников, осунувшимися под тяжестью низкого хмурого неба избами и пронизывающим ветром, что трепал оставшиеся на деревьях сморщенные, скукожившиеся листья. И вдруг утром всё изменилось, будто добрая волшебница прошлась в полночь по тайге, лугам и сельским улицам в своей развевающейся, великолепной, пушистой мантии, из-под которой сыпался на промёрзшую землю белый, чистый снег...

- Чего ты смурная такая? – свекровь смотрела на Марфу с подозрением, - Праздник вроде нынче, а на тебе лица нет. Бабушка ласково улыбнулась и помахала внукам, стоящим чуть поодаль от взрослых с букетами наперевес. Шла первосентябрьская линейка. Гаврила с утра поздравил детей с днём знаний и началом учебного года и убежал на ферму. - Расскажешь вечером, как всё прошло, - шепнул он дочке и заговорщически подмигнул. Лина, нарядная, в новой форме и огромными белыми бантами в заплетённых косах, покусывая губку и потупив глаза, кивнула...

1977 год К моменту, когда Лине исполнилось семь лет горбик на спине обозначился уже довольно ясно. Одежда уже не могла скрыть этой особенности малышки. Марфа съездила с дочкой в столицу ещё два раза после той злополучной травмы, но никаких утешительных надежд не было, а все реабилитационные мероприятия не имели результатов. Горб продолжал расти. От операции родители отказались, тщательно взвесив все «за» и «против», так как врачи гарантии не давали и более того, мог произойти и совершенно обратный эффект, так, что Акулина останется полным инвалидом, потеряв подвижность...

- Вот так вот, мама, что и думать не знаю, - закончила свой рассказ Марфа и с надеждой глянула на свекровь. Гринька с Минькой давно уже спали, счастливые и успокоенные добрыми вестями. Они были уверены, что теперь-то всё наладится, осталось только Лининой спинке зажить и малышка вернётся домой, а уж они, братья, втрое крепче, чем раньше станут её беречь, заботиться и никогда-никогда не позволят себе больше опрометчивых поступков. Ссадины на теле Гриньки хорошо заживали и местами корочка уже отслаивалась, обнажая новую розовую кожу...

Второй день осени прошёл в семье Улыбиных так же тягостно, как и первый. Новостей из больницы не было. Точнее были, да ничего хорошего. Лина по-прежнему находилась без сознания, хотя врач, который говорил с Марфой и Гаврилой по телефону, утешил родителей тем, что все жизненные показатели у девочки в норме. Вот только в себя малышка так и не приходит, хотя и дышит сама, и реагирует на внешние раздражители. - Ждём ещё сутки, и если изменений в состоянии не будет, то повезём в Томск. Там крупный центр и сильная медицина...

Ночью разразилась гроза. Вспышки молний то и дело освещали комнаты и в их бледном холодном свете очертания предметов и лица людей казались призрачными, жуткими, леденяще-мёртвыми. Марфа и Гаврила после пережитого и бессонной ночи накануне всё же уснули, благодаря приготовленному Прасковьей Антиповной отвару из пустырника, которым она напоила всю семью, не забыв и себя. Забылся сном и Минька. А Прасковья Антиповна так и не ложилась. Укутавшись в старую шаль, в которой Марфа выбегала во двор, пожилая женщина сидела у постели старшего внука и тихо говорила с ним...

Марфа и Гаврила вернулись из города только на следующий день к вечеру. Минька и Гринька, притихшие, сидели в сумерках по углам, уткнув носы в выданные сегодня учебники, делая вид, что усердно изучают материал. Свет в избе не горел. Гринька держал книгу кверху ногами. Прасковья Антиповна, сидевшая у окна на табурете, подскочила первой, завидев детей. Бросилась навстречу, попутно зажгла лампу, щёлкнув выключателем. - Что там? – кинулась она к сыну с невесткой. Замерла в ожидании, сложив у груди руки, тревожно заглядывая в лица, словно пытаясь прочитать по их выражениям ответ...

Прошло уже несколько недель с того злополучного дня, когда в Светлое наведались «гости». Марфа почти забыла об этом происшествии – не до того было, чтобы плохое в голове безотрывно крутить, хлопот полон рот. На ферме то и дело новые проблемы, то одно реши, то другое. Гаврила, выслушав вечером жену и детей, успокоил семью, мол, нашли о чём переживать, этот народ испокон веку живёт своим мастерством дурить людям головы, наболтала вам цыганка страхов, запугать хотела, а когда увидела, что ничего не вышло и поживиться не получится, разозлилась, и напоследок выплеснула свою досаду вот таким образом...

- А что вы хотели? – спросил Гринька, выступая вперёд. Хоть и была у них с братом разница в несколько минут, но он всегда считал себя за старшего, а значит и ответственность за Миньку и Лину в отсутствие родителей лежала на нём. - Да мне бы водички попить, всего-то, мои золотые, - и незнакомка одарила детей широкой улыбкой. Ребята не ответили ей тем же, глядя настороженно и строго. Уж слишком слащавые речи были у этой тётеньки. Словно с малышами с ними сюсюкает. Ни родители, ни учительница, ни даже бабушка никогда с ними так не говорили...

1974 год Лето выдалось ненастное, холодное. Солнце в редкий день показывалось из-за низко-стелющихся, свинцовых туч. То и дело сеял мелкий, колючий, по-осеннему затяжной дождь. Дома, пригорюнившиеся, ссутулившиеся, стояли в полудрёме. С поникших ветвей деревьев капала влага, лужи на дорогах не успевали просыхать. По утрам и вечерам с озера поднимался туман, молочно-серыми клубами стлался по улицам, проникая в каждый закоулок и двор, висел клочьями над крышами, окутывал дымкой тайгу, так, что лишь остроконечные пики елей да макушки кедров пронзали горизонт острыми чёрными пальцами...