На дворе стоял запах парной к.ро.ви. Таял, забрызганный алым снег. Словно гроздья красной рябины багровели горячие капли, что совсем недавно питали живое существо. Свинья со вс.по.ро.тым брюхом и вывороченными вн.ут.рен.ностями болталась на перекладине вниз головой. Отец и братья отдыхали. Окся, вышедшая во двор с вёдрами и коромыслом, собираясь идти к колодцу, десятки раз видевшая бывалоча такую картину, вдруг охнула, ощутив дурноту, присела на завалинку, зажмурилась. Вёдра, ударившись с глухим стуком, откатились в сторону.
- Ты чего, дочка? – нахмурился отец.
- Всё хорошо, тятенька. Я так… Голова что-то закружилась.
Зачерпнув пригоршней снега, Окся умыла лицо и, собрав вёдра, пошла за ворота.
- Чего это она? – спросил Васька, младший.
- А может того, самого, - ухмыльнулся Андрей, старший, - Тяжёлая?
- Ты болтай, да не забалтывайся! – прикрикнул отец на сына, - Окся у нас девицей замуж пойдёт.
Андрей, смолкнув, принялся за работу, отцов крепкий кулак он знал. За дело тот мог так всыпать, что мало не покажется.
- Вот, мать, и мясо готово к свадебке, - улыбнулся отец, завидев показавшуюся на крыльце жену.
- Ну, и славно. Несколько дён осталось, - мать, подобрав юбки, спустилась со ступеней и принялась помогать с уборкой, очищая двор от грязного снега.
К вечеру заглянул Кузьма, Окся постояла с ним у калитки, ни в избу не позвала, ни гулять не захотела.
- Да что с тобой, душа моя? – обеспокоенно заглядывая в глаза невесты, взял её за руку парень.
- Да я так. Волнуюсь, наверное. Завтра ужо в баню мне идти с девками.
- Мать веник нарядила нынче, приготовила, всё как полагается по обычаю, - улыбнулся Кузьма, - А я тебе, моя красавица, мыла душистого из города привёз. Нарочно ездил.
- Спасибо, милый, - кивнула Окся. На душе её всё так же было тяжко. Не шёл с ума тот сон, что с четверга на пятницу привиделся. Бабка-то ейная завсегда сказывала, что в эту ночь сны вещие снятся. Ой, не к добру всё это…
- Пойду я, завтра день хлопотный будет, - сказала она вслух, поцеловала милого в щёчку да скрылась за воротами.
Кузьма, расстроившийся было поначалу, улыбнулся:
- Ничего. Послезавтра свадьба. Перебесится. Волнуется девка, как не волноваться – замуж идёт. Ещё два дня и не до тоски ей будет, в мужнин дом переедет. Днём – работы хватает бабе по хозяйству, а ночью…
При мысли о ночи улыбка Кузьмы и вовсе расплылась во всё лицо и он, довольный, крякнув, затянул весёлую песню и зашагал к своему двору.
- И ребятишек мне нарожает человек семь, нет – десять!
Звёздная и светлая ночь наступила над миром…
Раным-рано затопил отец баню. Матушка приготовила чистую новую рубаху для дочери, да расшитый собственноручно невестой рушник. Дружка принёс из дома жениха изукрашенный цветными лентами берёзовый веник – свекровью сготовленный для будущей снохи, уж так полагается, да мыло – от жениха. Девушки пришли, нарядные, весёлые – готовить подруженьку к обряду. Окся в эту ночь вовсе не спала. При мысли о том, что ей придётся снова войти в баню, её бросало в дрожь, так, что зубы принимались отстукивать, как при морозе. Едва утро в окнах забрезжило поднялась. Перекрестилась на образа в красном углу, пошла умываться да готовиться, подружек поджидать… Усадили девушки Оксю посреди избы на лавку, с песнями печальными о доле женской две косы девичьи распустили, в одну бабью заплели. Голову платком покрыли. Оставили в ис.под.нем. Только лапотки обули. В баню повели под руки. Ступает Окся по половицам, сама не своя, еле жива от страха. Колени так и подгибаются. И чудится ей, что каждая половица скрипом своим девицам подпевает, тоскливо так, тоненько, жалобно, будто прощается с Оксей навеки. Входную дверь отперли, и та тоже печально вздохнула. На крыльцо ступила – крыльцо родимое протяжно охнуло, всхлипнуло. По двору пошли – хлев и амбар простонали, в сад вошли – зашептались яблоньки и вишни, заплакали. Чудится Оксе, что кр.ов.ью пахнет – горячей, солёной. Ноги подгибаются. Остановились наконец. Сняли платок с лица. Видит Окся подружек своих, дружку Кузьмы, матушку и батюшку, а только плывут их лица хороводом, пляшут, и вот уже не родные её это вовсе, а те рожи страшные, что во сне её вели в баню. Затрясла Окся головой, замотала:
- Не хочу.
А подружки всё песню поют, никто её не слышит. Подхватила бабка Голичиха её под руки и в предбанник завела. Вениками душно пахнет, мочи нет, жарко, дурно. Из бани паром веет, обжигает, словно сами черти топят. Как в дурмане Окся внутрь вошла, на лавку села. Знахарка рядом с ней, суетится, вертится колобком – маленькая, ладная, большими твёрдыми ладонями волосы её оглаживает, плечи. Потянулась за веничком. Сама всё шепчет что-то. А Окся и понять не может что – всё кругом как в тумане, в ушах звенит, а руки-ноги ледяные такие, словно не в горячей бане она, а в сугробе сидит. Приговаривает бабушка, водой её из поливает, обтирает.
- Как по.кой.ницу обмывает, - отчего-то подумалось Оксе. Вспомнился тот венок из сна, что цыганка ей на голову надевала, - А ведь он из еловых веток сплетён был. Ель – дерево м.ё.рт.вы.х…
Вовсе в голове задурманилось. За печкой вдруг ухнуло, грохнуло. Бабка Голичиха отпрянула, попятилась в угол, закрестилась мелко. Медленно, словно предчувствуя уже, кого она увидит там, оглянулась Окся назад. Чёрные зенки глядели на неё, пылая огнём. Хотела Окся руку поднять, да крестным знамением себя осенить, только не успела. Где-то далеко-далеко закричала срывающимся голосом бабка Голичиха, загремели тазы, ушаты, ковши, всё завертелось, закружилось с грохотом, лавки попадали, а печь треснула пополам, будто молния в неё ударила и потемнело всё…
Когда воротились к бане подружки с родителями, с плясками да песнями весёлыми, заколотили в оконце, чтобы невесту встречать, то отозвалась им глухая тишина. Да и банька будто изменилась – осела ещё пуще, вовсе в землю спряталась, одна труба торчит, потемнела вся, инеем покрылась.
- Неладное там что-то, - охнула мать и, расталкивая смолкших разом подружек, побежала внутрь.
Бабку Голичиху-то привели в чувство, кой-как пришла она в себя, только сказать ничего так и не смогла, с того дня не.м.ой осталась. А Оксю нашли лежащей на пологе, лежит, будто спит мирным сном, руки на гр.уд.и сложены, мокрые длинные пряди волос вниз свесились, а те.ло всё красным-красно, то ли ош.пар.или кипятком, то ли… Как разобрала мать, что к чему, так и чувств лишилась. Начисто сняли с девушки кожу. Старики-то после на деревне шептались, что то Обдериха потрудилась, видать, разозлили её чем-то крепко. И никто не ведал, что стала Окся Баннику суженой.
Прошло время. Весна пришла красная на землю. Мать Оксина вовсе умом тронулась с той поры, всё ходила к бане слушать, говорила, мол, жива Окся, слышит она голосок её, ежели ухо к стене приложить. Муж её поначалу на мо.гил.ку к дочери всё водил, убедить пытался, мол вот Окся наша ненаглядная, в сырой земле лежит. Но мать его не слушала. Жива она и всё тут. В один из дней и нашли её сидящей у стены баньки, ухом припала к брёвнам, а сама не дышит уже. В тот же день отец баню под.па.лил и сжёг подчистую. Чтобы ничего больше не напоминало о том го.ре, что тут произошло. Кузьма долго го.ре.вал, а спустя три года женился на Настеньке…
КОНЕЦ
- Ещё больше рассказов автора, которых нет в общем доступе можно прочитать, оформив Премиум-подписку на этот канал - здесь. Истории на стене Премиум выходят каждый день.
Иллюстрация - художник Александр Мялькин.