На удивление ни одной из девчат не влетело от матушек за позднее гулянье, словно кто нарочно всё устроил, чтобы пошли они ворожить в ту ночь. Настёна пробралась на цыпочках через сени, стараясь не скрипнуть дверью или половицей, скинула тулупчик с полушалком, сунула в уголок валенки, и прошмыгнула в постель – матушка спала так крепко, что и ухом не повела, да и тятька храпел на всю избу. «Диво дивное», - подумала девушка, уж её-то матушка завсегда сама за ней на кажно гулянье приходила да домой вела, хотя сколько раз просила Настя не позорить её перед подружками, мол, только её одну так и забирают, будто дитё несмышлёное, но матушка оставалась непрекословна, а тут спит… «Вот и славно, обошлось», - выдохнула она с облегчением, засыпая в тёплой своей постели, и глядя, как лунная дорожка крадётся от окна к печи. С улыбкой подумала она про ответ Банника на её вопрос, и совершенно довольная, уснула светлым и крепким сном. Груня с Варварой так же воротились домой без помех, и не будучи застигнутыми врасплох, улеглись спать, как и их младшая подруга, и скорёхонько уснули, каждая с удовольствием, хотя и не без страха, размышляя о том, что поведали им бесплотные сущи в тёмной бане. Дуняшке повезло меньше. Родители и младшие спали на полатях, и девица с радостью приметив сие, скользнула было к бабкиному сундуку, дабы вернуть на место позаимствованную ею без спроса колоду карт. Но едва лишь она бесшумно опустила крышку сундука, как на плечо её опустилась узловатая, твёрдая ладонь. Дуняшка заверещала от ужаса, привиделся ей банный дух, что по всей видимости осерчал на неё за что-то и теперь явился по её душу, дабы прибрать несчастную. Но обернувшись, увидала она, что то было хотя и грозное явление, но всё ж таки уже знакомое и привычное, а именно – бабка Марфа. Старуха, в одной ночной рубахе, с заплетённой тощей седой косицей, сама сошла бы за по.кой.ни.цу в эти святочные ночи, когда земля полнится духами и нечистью, но всё ж таки Дуняшка сообразила, что перед нею её родная бабка и с облегчением выдохнула. Тут же бабка коршуном налетела на внучку:
- Негодница, чего тут шаришь? Кто тебе позволил в мой сундук лезть?
- Бабуся, не серчай, виновата, - Дуняшка решила, что отвертеться не получится и оправдания бесполезны, а враньё бессильно, и решила повиниться перед старухой, - Я карты твои брала. Но я уже вернула их, вот, погляди – целёхоньки! Мы аккуратненько, не запачкали, не помяли…
- Нешто спросить по-людски не додумалась? – бабка Марфа ухватила внучку за ухо, и та взвизгнула, - А ну, не голоси, мамку с тятькой разбудишь, да мальцов. Отвечай, начто они тебе понадобились?
- Знамо для чего, - Дуняшка, сморщившись от боли, бабкина рука была страсть как крепка, пропищала комаром, - Для гаданья. Святки же.
- «Святки же», - передразнила бабка, и вдруг, неожиданно для Дуняшки, заговорила совсем другим тоном, - Дурёхи, вы, дурёхи, чаво хоть нагадали-те?
Отпустив внучкино ухо и тяжело опустившись на сундук, что совсем нехарактерно было для резвой бабки Марфы, она взглянула на внучку с невиданным доселе Дуняшкой выражением лица – печально и устало. Девушка растерялась от такого чуда и даже вмиг позабыла про горевшее огнём припухшее ухо.
- Ну как сказать… Всякое… На пшене вот гадали, на колечке медном, поленья щупать ходили, иголочку с ниткой спрашивали… Карты твои опять же… Всё ладом вроде... Ничего дурного не предсказали...
Бабка Марфа охнув, потёрла поясницу:
- Метель к утру разыграется, чую. Все кос.точ.ки выворачиват. И на душе тяжко, ох, тяжко…
В свете горевшей лучины, едва проникающим в этот тёмный угол, старуха казалась не.жи.вой, застывшее восковое лицо её всё испещрённое морщинами, как печёное яблоко, исказилось в невыразимой тревоге, взгляд бесцветных глаз застыл, уставившись в одну точку.
- Бабонька, тебе плохо? – робко коснулась её ко.ст.ля.вой руки Дуняша, может быть впервые в жизни испытавшая к старухе сочувствие и жалость, и разглядевшая в ней немощное, убогое те.ло, которое уже жило между миром живых и ус.оп.ших, и оттого, наверное, виделось старухе больше, чем остальным, словно некая завеса приподнималась в такие моменты для человека, открывая тайны бытия.
- Плохо, внученька, плохо, - согласилась бабка Марфа, глаза её ожили и взгляд перебежал на внучку, - Вот что скажу тебе, быть бе.де.
- Какой бе.де? – ахнула Дуняшка, чувствуя, как крупные холодные мурашки пробежали от шеи до самых пяток.
- Не знаю, Дуняша, но котору ночь спать не могу из-за того. Чует сердце чтой-то, а словами сказать не могу.
В носу защипало. То ли оттого, что никогда прежде бабушка не была с ней так ласкова, и не называла её Дуняшей и внученькой, то ли от бабусиного пророчества, но тревога старухи передалась и девушке. Всю радость её как рукой сняло. Она поднялась с пола, присела рядом с бабкой на сундук и задумалась.
- Лады, будет го.ре.вать, покуда ишшо не стряслось ничаво, можа и обойдётся, - прошамкала старуха после недолгого молчания, - Ступай спать. Мамке я не скажусь, что ты поздно воротилась. Что ж я, сама молода не бывала разве…
- Бабуся, спасибо тебе! И за карты спасибо, что не бранилась на меня! – Дуняша звонко чмокнула морщинистую щёку.
- Будет-будет, ступай, спи с Богом.
- А ты?
- А я посижу малость, не беспокойся, скоро лягу, - старуха снова уставилась куда-то, видя ведомое одной ей, и смолкла.
Дуняшка мышкой юркнула к лавке, укрылась отцовским большим тулупом и, несмотря на все думы, скоро уснула.
Не спалось одной только Оксе. Она лежала, наблюдая, как в ярком лунном свете в углу горницы плетёт ловчую сеть паук. Матушка не велела его трогать и обижать, говорила, что это духи предков, деды в таком обличие приходят к своим живым и находятся рядом, оберегая от всякого зла. Неслышно, одними губами, зашептала она слова молитвы, первой, что пришла на ум, но легче не стало. Напротив, осознание того, что они натворили, лишь острее зацарапало гр.у.дь. «Грех ворожить-то», - говорила им Настёна, мать которой была шибко богомольна. Святки, дескать, время для особого по.ми.на ус.оп.ших, и следует кутью им готовить в эти дни, звать к столу, да лучины на ночь не гасить, чтобы грелись они длинными зимними ночами у света родного очага, а вовсе не для ворожбы, этого богопротивного дела, ибо не положено человеку знать своего будущего. «Кабы была на то воля Божья, так он бы каждому человеку тако знанье вложил в голову, и каждый бы о своей судьбине наперёд знал сызмальства. А коли не устроил так Господь, значит и неча узнавать, чего не положено», - так сказывала Настасьина матушка… Да что теперь? Дело сделано. Отчего-то за прошлые годы не было Оксе стыдно и боязно. Разве ж они по-настоящему тогда гадали? Права Варюшка, так, забава одна. А вот нынче… Начто сунулись они в эту баню? Зачем духов потревожили? Да девкам-то, видно, Банник добро сказал, вона какие они довольные да счастливые вышли. А вот ей… Окся прикрыла глаза и вновь увидела то, что случилось с нею в бане. Когда она, таясь и дрожа от страха, присела перед печью, и прошептала свой вопрос, такой же, наверное, как и у подружек её, ведь о чём каждой девке на выданье и думать, как не о суженом, и замерев, прислушалась, то поначалу ничего не услыхала в ответ, кроме глубокой тишины, да п.ла.ча ветра в трубе, а потом… Показалась из-за печи рука. Тёмная, мохнатая, с длинными пальцами, похожими на кривые су.чь.я, и жёлтыми ногтями, свернувшимися, как у медведя, и проскребла по белёному печному боку. Окся застыла не в силах даже глаз отвести, не то что убежать прочь. А вслед за рукой показалась и мо.р.да. Иначе и назвать нельзя то, что теперь вовек не забудется. На красной, блестящей, словно об.ож.жё.нн.ой коже этого ры.ла разместились маленькие чёрные глазки, впившиеся в неё, горбатый нос, мясистые полные губы. Существо оскалилось и поманило её пальцем за собой, Окся поползла спиной вперёд к порогу, но ноги перестали её слушаться, сделались квёлыми и мягкими, словно чужими, и она попыталась поднять руку, чтобы перекрестить чудище, единственное, что она ещё могла сделать в свою защиту, но то одним прыжком оказалось рядом с нею и, схватив за косу, намотало её на свою ручищу, а после, склонившись к самому лицу её, прошипело: «Быть тебе невестой. Да только не тому суженому ты предназначена». Тут-то Окся и лишилась чувств. Очнулась она уже под лунным светом в саду, когда подружки растирали ей щёчки снегом и долго не могла прийти в себя, язык о.не.мел, те.ло дрожало. Ничего она девчатам сказывать не стала, не хотелось да и сил на это найти не могла. Может быть потом, после… завтра…
(продолжение - здесь)
- Ещё больше рассказов автора, которых нет в общем доступе можно прочитать, оформив Премиум-подписку на этот канал - здесь. Истории на стене Премиум выходят каждый день.
Художник Александр Мицник