Вечер пятницы отсекает очередную неделю медленно закатывающимся за верхушки сосен солнцем. Выходные по старшему призыву одно удовольствие, они не в счёт. Сквозь приоткрытое окно свежим волнующим потоком вползает ко мне в радиоузел майский теплый воздух, приносит с собой что-то возбуждающее и манящее, а не слаженный щебет птиц сливается в стройное: «Дембель! Дембель! Дембель!» Дембель рядом, дембель близко! И эта близость вышибает любое желание чем либо заняться. Лениво смотрю на монитор с открытой на нём книгой, протягиваю руку и щёлкаю мышкой по крестику в углу.
- Извини, Солженицын, - бормочу себе под нос, - как-нибудь в другой раз, уж больно твой «архипелаг» не в тему сейчас.
Подхожу к окну и бессмысленно смотрю на пустой, подкрашенный алым закатным светом плац. Вот поперёк его пересекает легким бегом одинокий солдатик. «Молодой, наверное», - думается на автомате, - «в чипок послали… Чаю, что ли сделать? Эх… Сейчас бы не чаю, а пиваса, или шмурдяка под магазином с лучшим другом… А где он сейчас, лучший друг?..» Вспоминаются слова отставника в гомельском военкомате: «в армии вы научитесь любить маму и уважать папу, поймëте кто вам друг, кто враг, а кто так, кого и сразу не разберëшь…» Вот так и вышло – провожали целой толпой, а как позвонить, или, не дай боже, приехать, так никто. Ну что ж, лучше позже узнать «друзей», чем никогда. И главное, ведь сами отслужили, должны понимать… Отмахиваюсь от мрачных мыслей и собираюсь уже спуститься за чайником, как внизу хлопает дверь и коротким перестуком гремят по лестнице тяжелые шаги. «Герасимчук», - безошибочно определяю я, и через несколько секунд в кабинет заваливается запыхавшийся прапорщик.
- На месте ещё? – сквозь одышку спрашивает он, - это заебись! Тут разнарядку спустили! – Герасимчук упирается в столешницу и, глядя сквозь окно на всë такой же пустой плац, переводит дыхание. Тут он замечает несколько стопок больших красных книг, занимающих всë свободное место под столом и, нахмурившись, тычет в них пальцем, - а это что за макулатура?
- Вчера привезли, - отвечаю я, - история внутренних войск Беларуси.
- А на хрена нам столько?
- Моë дело – принять, - пожимаю плечами. Прапорщик хмыкает и продолжает:
- Короче, - щурит он правый глаз, - завтра у нас будет гарнизонный развод, здесь, на плацу. Ментов будет как махорки, и одни генералы да полковники. И это дело нужно будет запечатлеть, соображаешь?
- Угу, - молча киваю я.
- Ну, ты сам понимаешь, мне это в субботу на хуй не интересно, у меня завтра свадьба… Ну, бля, не у меня, конечно, снимаю я свадьбу. Так что, вся надежда на тебя. Отфоткаешь, снимешь на «соньку» всë… И главное – не бойся, выходи в центр, снимай всë, ты пресса, никто слова не скажет. Вот! – он охлопывает себя по карманам и достаёт миниатюрную кассету для камеры, - на эту запишешь, - Герасимчук протягивает мне кассету, и я замечаю, что глаза его подëрнуты мутной поволокой и побиты красными прожилками, - всë! Я побежал, дела ещё порешать надо! – бросает он уже через плечо и скрывается за дверью.
«Я п-бежал, дела ещё п-решать н-до», - звучит это в оригинале. Ну а что? Вечер пятницы. Хорошему человеку не грех и расслабиться.
Гарнизонный развод… М-да… Событие! Смотрю на своë разорванное колено и горько вздыхаю. Зашивать форму в последнее время стало моим постоянным занятием. Истлевшая материя расползается и рвётся сразу возле заштопанных мест, а такие участки как коленки и вовсе превратились из камуфляжа «берёзка» в бледно-жёлтые, вытертые до блеска пятна. А что остаётся? Вытаскиваю из наплечного кармашка хозпакет, достаю моток ниток и принимаюсь за штопку и шитьë. Вот и занятие нашлось, чай придётся пока отложить.
Утро следующего дня часть встречает в необычайной суете. Парко-хозяйственный день, и без того проводимый каждую субботу, разворачивается в этот раз кипучей деятельностью одновременно всех рот. Повсеместно шумно и деловито копошатся зелёные человечки, кто с граблями, кто с мëтлами, кто с носилками. Поблекшие бордюры вновь становятся снежно-белыми, а плац хирургически чистым. Наш участок находится вдалеке от глаз, возле стадиона, чтобы не слишком обременять и без того всегда занятую хозяйственными делами роту. Вместо зарядки мы дружно идём на уборку своего небольшого сквера под сводами клёнов и каштанов. Один минус – деревья все лиственные, и теперь высушенная майским солнцем прелая листва плотным ковром покрывает всю вверенную нам территорию. Вначале было решение сгрести листья в кучу и брезентовыми пологами вынести их на мусорку, но после того, как под деревьями образовались две огромные пирамиды из палой листвы, прислушавшись к мудрой поговорке «што згарыць, то не згніе», мы решаем торжественно их поджечь. Вскоре в небо устремляются два столба густого белого дыма. Листва скорее коптит, чем горит, и едкая пелена начинает расползаться во все стороны, заполняя сизым облаком весь сквер и выползая дальше на территорию части. Через десяток минут к нам прибегает запыхавшийся помощник дежурного по части и настойчиво и нецензурно велит срочно свернуть пироманию и убирать листья как положено. Молодым приходится, закрывая лица рукавами, залазить в кучи и раскидывать их ногами до тех пор, пока те не перестанут коптить небо. Всë это происходит под беспрестанные понукания черпаков и ленивые смешки дедушек. Вскоре листья оказываются снова раскиданы по траве, а время уже подходит к завтраку. Выходит, так и ничего не сделали, что ж, после завтрака продолжим. Но это уже без меня. После приёма пищи я ухожу в клуб готовиться к разводу. Проходя мимо плаца, который старательно вычищает стрелковая рота, я коротко киваю сержантам Кузнецу и Козятникову, которые, судя по новеньким жёлтым полоскам на погонах, уже стали старшинами. Да и мои погоны обзавелись тонкой жёлтой соплëй ефрейтора.
- Привет, огурец! – доносится до меня откуда-то сбоку вялое приветствие.
Кокора улыбается, глядя на меня печальными болезненно-желтоватыми глазами. Он стоит, обхватив обеими руками черенок от граблей, словно посох, и, судя по внешнему виду, едва держится на ногах.
- Хреновенько выглядишь, - я пожимаю ему вялую руку и чувствую жар, идущий от неё, - ты что, с температурой опять?
- Да, - обречённо выдыхает он, - я же опять на больничку попал. Температура держится, а почему? – он длинно пожимает плечами, прикрыв при этом глаза, - вот, лечили-лечили, пока Царëву не пришла гениальная идея. Сказал, что я, скорей всего, по роте соскучился, поэтому и температура держится. Ну и выписал. А мне, почему-то, не лучше. Я то знаю причину, но, сука, сказать не могу.
- Военная тайна? – ухмыляюсь я.
- Да какое там… У меня кисть была сломана, ещё на гражданке. А недавно «лося» пробили, и у меня надкостница воспалилась. А как я скажу? Это же трибунал.
- Ну да, - согласно киваю я, - оно же правильнее кони двинуть из-за понятий. Ты лучше расскажи, как ты умудрился «лося» по среднему периоду выхватить?
- Да там… - Кокора вяло машет воспалённой ладонью, - сам, короче, виноват.
- Понятно. Слушай, поболтал бы, но бежать нужно, развод скоро, ты давай, выздоравливай! – я бодро хлопаю его по плечу, от чего солдат на мгновение теряет равновесие и делает неловкий шаг в сторону.
- Ага, давай, - с бледной улыбкой кивает он, - не теряйся.
Спустя пару часов плац заполняется десятками автомобилей, игриво сверкающих на солнце синими и красными проблесковыми панелями. От серой милицейской формы такой же серый асфальт с высоты второго этажа клуба видится однородной волнующейся массой. Полковничьи звезды на милицейских погонах, расчерченные тонкими красными линиями, ярко блестят на солнце и от них просто-таки рябит в глазах. Армейские погоны не такие, они добрее, что ли. Разрисованные игрушечно-жëлтыми жирными полосами и звëздами они будто из детского набора, ярче и теплее. Высокого начальства на переполненном плацу сегодня более, чем достаточно. После дежурного гимна я хватаю камеру и спешу на плац выполнять обязанности оператора. Сначала несмело, не выходя из строя, а потом освоившись, я снимаю всë, что мне кажется интересным. Речь комбрига, выступление какого-то умудрённого сединами генерала, парадный марш со знаменем. Я уверенно выхожу на середину плаца и, вращая камеру в разные стороны, пишу историю. Вернувшись в строй я по-свойски занимаю место возле Караева и увлечённо пересматриваю отснятый материал.
- Солдат! – вдруг звучит у меня над самым ухом негромко, но раскатисто и грозно. Комбриг, слегка наклонившись в мою сторону, не отрывая взгляда от марширующего подразделения, произносит: - ещё раз я увижу твою разорванную задницу на плацу, уедешь дослуживать на губу, понятно?
- Понятно, - я судорожно сглатываю вмиг пересохшим ртом, позабыв про уставной ответ, и неуловимым движением ощупываю штанину. Так и есть! Прямо под ягодицей, возле дважды уже заштопанного шва зияет разявая рваная улыбка новой прорехи. Одновременно я краснею, вспоминая свои повороты на глазах у всего гарнизона, а также холодею от осознания возможных последствий такого залëта. Нужно ли говорить, что до конца развода в журналиста я больше не играю, а скромно врастаю в асфальт возле разгневанного командира.
За аппаратурой я выползаю уже в сумерках, когда с плаца исчезают последние полковничьи звезды, а в небе уже зажигаются звëзды настоящие. Штаны к этому времени наспех заштопаны, но по натягивающейся при каждом шаге материи понятно, что это ненадолго. Вечер субботы сюрпризов больше не приносит, но, как оказалось, это было лишь затишьем перед… Наверное, всё-таки, не бурей, но водоворотом событий точно. Утро воскресенья начинается со звонка подполковника Москалëва. С удовольствием оторвавшись от своих воскресных дел, да и какие могут быть дела, когда там-тамом стучит в груди скорый дембель, я, не торопясь, отправляюсь в штаб.
- Привет, Витя, заходи, - Москалëв, как обычно, сидит в кабинете перед кипой бумаг и, едва взглянув на меня, призывно машет рукой.
- Вызывали, трщ полковник?
- Да, присаживайся, - он раздвигает в стороны бумаги и, дважды щëлкнув ключом в замке сейфа, кладёт на стол какой-то документ и запакованный в полиэтилен значок, - ты же Мельникова знаешь? Контрактник который.
- А, ну это тот, который на автозаке ездит?
- Угу, - кивает подполковник и задумчиво добавляет: - ездил. Ты же в курсе, что ты благодаря ему в клубе служишь? Он же раньше работал на твоей должности. И что человека не устраивало? – с легкой ухмылкой мотает головой Москалëв, - скучно стало ему. Каждый день одно и то же. Вот перевода на автозак и попросил, а потом мы уже тебя нашли. Так вот! – он хлопает ладонями по столу и шумно выдыхает, - набухался он сегодня ночью, машину разбил… Свою, чужую… Короче… - Офицер обречённо машет рукой, - как это обычно и бывает, уже уволили задним числом. А ему вот, - он указывает на тускло поблёскивающий под плëнкой значок, - «за сто выполненных» награда пришла. В общем, - подполковник решительно движет пакетик по столу в моём направлении, - это тебе за хорошую службу. Можешь носить. Если у кого-то будут вопросы – ссылайся на меня. Я разрешаю.
- Спасибо… - растерянно отвечаю и робко распаковываю награду. «За выдатнае выкананне задач баявой службы», - гласит надпись под изображением зубра, вписанного в размашистый красный крест, а в нижней части значка красуется блестящим тиснением число «100».
- Это ещё не всë, - отрывает меня от любования новой цацкой Москалëв, - тут товарищи на днях приходили из комитета…
- Что за комитет? – с любопытством перебиваю я его.
- КГБ, - понизив голос поясняет подполковник, - а ты с каких пор старших по званию перебивать стал?
- Виноват! – тут же подбираюсь я, на что офицер безразлично машет рукой.
- Так вот, приходили, значит, из комитета, попросили кого-нибудь толкового им подсуетить. Чтоб с высшим образованием и с правами, желательно. Ну, - он картинно разводит руками, как бы презентуя меня невидимым «товарищам», - ты полностью подходишь. Так что подумай пару дней, есть над чем. Сразу лейтенанта дадут, жильё служебное в Гомеле, считай, жизнь удалась – служи и двигай карьеру.
«А Алеся с тобой в Гомель не поедет», - самодовольно шепчет внутренний голос прямо на ухо. Я отмахиваюсь от него и сходу отвечаю:
- Да что тут думать, трщ полковник. Не моя это тема. Мне одного года в ваших структурах вот так вот хватило, - в подтверждение слов провожу ладонью по горлу, - да и девушка у меня из Минска, она в Гомель не поедет.
- Ну понятно, - поджав губы кивает Москалëв, - дело твоë. Но ты всё равно подумай.
- Угу, - больше на автомате киваю я.
- Так! – вновь оживляется подполковник, - ну и третье: Тебя Бондаренко просил зайти. Там… Не знаю, что-то от тебя конкретно надо. Сейчас прямо поднимись, он у себя.
- Разрешите идти?
- Да, давай, - он коротко кивает и снова с головой погружается в свои бумаги.
На второй этаж полупустого штаба я поднимаюсь так же неторопливо. Спешить мне некуда, а замполит Бондаренко явно не отдыхать меня вызвал. Опять, небось, за компьютер на целый день усадит. Коротко постучав и дождавшись бодрого «Да», я толкаю дверь и застываю на пороге.
- Разрешите войти?
Подполковник сидит за столом в рубашке, накинув китель на спинку стула. Увидев меня он приветливо улыбается и кивает головой вбок, давай, мол, заходи.
- Товарищ полковник, рядовой Гурченко по вашему…
- Да расслабься ты, - морщится он и встаёт из-за стола. Подойдя ко мне он протягивает руку, и когда я отвечаю рукопожатием, резко тянет на себя и бьёт с левой под дых. Я инстинктивно дëргаюсь, но кулак останавливается на подлёте к животу.
- Не боись, - по-дружески улыбается подполковник, - тебя как зовут?
- Витя.
- Витëк, значит… У тебя же высшее образование есть?
- Так точно,
- Да успокойся, ты, со своим «так точно»! Есть значит. Значит шпаргалки писать умеешь.
- Пф-ф! Да я маэстро шпаргалок, - наконец расслабляюсь я, - могу в часы наручные ленту вставить, могу в крышку калькулятора книжечку вклеить…
- Да нет, так не надо. Я на полковника учиться еду, нужно на ряд вопросов из разных учебников ответы выбрать, сможешь так сделать?
- Так чего же не сделать? Не в первый раз.
- Вот и договорились, - он снова жмëт мне руку, а левой бодро хлопает по плечу.
- Только у меня просьба будет, - неожиданно выпаливаю я, после чего офицер удивлённо и вопросительно пронзает меня острым взглядом, не выпуская мою ладонь, - чемпионат Европы начинается скоро, - не совсем уверенно продолжаю я, немного опешив от собственной наглости, - можно мне с друзьями после отбоя телевизор смотреть?
- Это можно, - расслабленно произносит он и отпускает, наконец, мою ладонь, - фамилии их напиши, я вашему командиру позвоню.
Через десяток секунд в верхней части листа А4 появляются четыре фамилии вместе с моей. Бондаренко пробегает взглядом короткую строчку и коротко кивает.
- Ну, Коль мог бы у комбрига и сам попросить за себя. Личный водитель, как-никак… Ну да ладно! Футбол – дело хорошее, сам люблю, - он бодро выдыхает, - с этим разобрались! Теперь к нашим баранам! Вот тебе литература, - замполит ставит на стол стопку из четырёх книг и картинно, двумя пальцами, словно вишенку на торт, кладёт сверху флешку, - здесь всë, что тебе нужно. Вопросы у тебя есть, ответы, думаю, найдешь, - он улыбается и разводит руки в стороны, - не смею задерживать! Можешь быть свободен.
Я коротко козыряю и, пробормотав скороговоркой «…шите идти?», подхватываю книги, забрасываю флешку в нагрудный карман и довольный вываливаюсь из кабинета. Ну вот, ещё одно полезное знакомство, да и футбол выбил для себя и для пацанов. Утро началось с хороших новостей. Приятные мысли вскоре рвутся в клочья, точно туман над болотом в погожий день. Зычное «Витя!» за спиной не оставляет сомнений: владелец голоса злой, нетерпеливый и самое страшное – он старший прапорщик Герасимчук. Обернувшись, я с тревогой смотрю на начальника, диким вепрем надвигающегося на меня.
- Беги! – цедит он сквозь стиснутые зубы и сжимает кулаки.
И я внимаю его совету… Погоня продолжается до самого клуба, где я взбегаю на второй этаж и заскакиваю в радиоузел. Всë это время прапорщик мчится за мной с упорством японской торпеды в Цусимском сражении. Ядрëная шимоза, коей были начинены эти снаряды, кипит в его бурлящем нутре, грозясь вот-вот рвануть и вылить на меня весь гнев своего владельца. Но я рассчитываю всë правильно до последнего мгновения. Два лестничных пролёта выпускают из Герасима последний пар, и в кабинет он врывается уже на излёте ослабевшей от бега ярости. Он останавливается в дверях и шумно дышит, уперев сжатые до сих пор кулаки в бока, а я на всякий случай забегаю за компьютерный стол.
- Витя! – уже на выдохе произносит прапорщик, - вот ты мне, блядь, скажи, я тебя что попросил вчера сделать? Наверное, развод отснять? Что молчишь? Развод снять? Правильно же? Ты же так услышал?
- Так, - киваю я, глядя на него глазами побитой собаки.
- А я подумал, - снова закипает он, - что ты услышал: пойди и засвети перед всем гарнизоном свою разорванную жопу! Ты мне объясни, как так можно было? Ты что вообще за формой не следишь?
- Так а что я сделаю?! – решаю я перейти в контрнаступление, - если она рвëтся рядом с зашитым. Вон! Пробежался, благодаря вам! – и я демонстрирую начальнику разошедшийся шов под ягодицей.
- Ладно… - Примирительно бормочет он, - повезло тебе, что у нас командир такой. Премию тебе, короче, выписал на новую форму.
- Премию? – недоверчиво щурюсь я.
- Да, вчера вечером ему на вокзале такой же дятел, как и ты, попался. Тоже годичник и тоже с разорванной формой. Выяснил, что вам с этого года перестали вместе со всеми на десятом месяце новый комок выдавать. Ну правильно! – Герасимчук разводит руками, - зачем выделять деньги на форму тем, кто через три месяца уже на дембель, если их можно просто спиздить. Так что, - он по-лошадиному фыркает, - тебе премия, а мне устный выговор с занесением в грудную клетку. Всë по-честному. А что за книжки у тебя?
- Бондаренко попросил помочь к экзамену подготовиться.
- А, ну это нужное дело, работай, - прапорщик постепенно остывает и начинает по привычке перебирать на столе газеты, ещё не отнесённые мной в библиотеку, - я это, чего шёл то вообще в клуб? Вот флешка. Тут запись моего малого с хоккея. Ты на диск перепиши, в понедельник отдашь.
- Сделаю.
- Делай-делай, и, главное, жопой больше не свети. Ладно, пойду я выходной доживать.
И он пошёл. А я, снова оставшись в одиночестве, решил скоротать оставшееся до вечернего похода в кино время чтением книги. Где-то через полчаса из сонной дремоты монотонного чтения меня вырывает вибрация телефона. Откинув крышку самсунга, несколько секунд смотрю на подпрыгивающую на экране надпись «Виталëк», а потом с улыбкой хватаю трубку и нажимаю на зелёную кнопку ответа.
- Алллëу-у-у, - важно тяну я.
- Витëк? – с сомнением отвечают мне с той стороны.
- Что, в отпуск пришёл? – невольно расплываюсь в улыбке.
- Да, вчера ещё. Тут… Дела были с ходу неотложные, не мог позвонить. Вот, только до телефона добрался.
- Знаю я твои дела, - смеюсь я в ответ, - у самого такие-же в первый день были.
- Это да, - усмехается друг, - да сейчас я, иду! – вдруг кричит он кому-то в сторону, - за стол зовут уже. Слушай, я чего звоню? У меня тут попутка на Гомель нарисовалась на завтра. Что, если я к тебе в часть подскочу? Часиков в девять утра.
- Блин! Ну супер! Жаль только, что в понедельник, так бы я мог на весь день в увал пойти, а так… У меня начальник… Как сказать… Своеобразный человек.
- Еблан? – перебивает Виталëк.
- Лучше и не скажешь, - выдыхаю я, - но, думаю, хотя бы на КПП должен на пару часов отпустить. Приезжай, конечно, посидим, пообщаемся. Я с утра сразу к нему заехать попробую.
- Ну и договорились! Ладно, пойду я, а то водка стынет.
- Давай, давай, конечно, - нарочито серьёзно киваю я, после чего с обеих сторон мобильной связи раздаётся смех, бежит по проводам, перескакивает с вышки на вышку и встречается где-то посередине между друзьями, не видевшимися уже почти год.
Завтра я встречусь с другом. С настоящим! С таким, что находит время в собственном отпуске съездить ко мне в часть. В груди ватно стукает от предвкушения встречи, а зубы сводит мятным скрипящим нетерпением. Уже завтра! Становится весело и задорно! А время, так кстати, лениво докатывается до патрульного развода. Облачённые в серую милицейскую форму взводы строятся на разогретом майским солнцем плацу, разбиваются на квадратные коробки и ждут только меня – повелителя их движения. Не меня, конечно, а включения марша, но кто, если не я имею власть над застывшими в ожидании динамиками. И я решаю проявить эту власть…
Зелёными ковчегами ожидают своих тварей, которые действительно будут залазить в них по парам, четыре КамАЗа. Я жду момента, когда нужно будет включить марш «Внутренние войска» для торжественного прохода и посадки в транспорт. И тут у меня проносится шальная мысль: «а будет ли уместен здесь Король и шут?», «что за глупость?», -отвечаю сам себе, - «Король и шут уместен везде и всегда!» Звучит команда «батальон! Повзводно! Напра-нале-во!», и вместо торжественного инструментала из колонок по плацу разливается бархатный бас Горшка: «лай-лу-лайлу-лайла-ла-лилу…» Комбат недоуменно смотрит по сторонам, прапорщик Андриянец испепеляюще сверлит взглядом динамики, солдаты сбиваются с шага и, улыбаясь, начинают галдеть. Комбат кивком отправляет в сторону клуба лейтенанта, и тот, лихо сорвавшись с места, бежит ко входу в клуб. Я, довольный произведённым эффектом, хватаю мышку и щёлкаю по нужному треку. Лейтенант тут же замедляет бег, останавливается, потом разворачивается и трусит обратно . Погрузка в транспорт продолжается в штатном режиме, а я улыбаюсь и, глядя на наведённую мной суету поверх исходящей паром чашки с чаем, подмигиваю своему отражению в стекле.
- Привет от деда – кинокрута! – рапортую одновременно серой россыпи одинаковых солдатиков на плацу и отражению в окне. Настроение устремляется ввысь по нарастающей кривой, и я в хорошем расположении духа остаюсь ждать вечерней поездки в кинотеатр.
В кино я ëрзаю и мысленно подгоняю события. Сегодня показывают «10000 лет до нашей эры». Саблезубый тигр впечатляет, кино не особо. А на душе дурное предчувствие насчёт завтра. Если он меня на день рождения не отпустил, то что ему приезд какого-то друга? Поездка на троллейбусе, ужин, прогулка, дежурная песня, отбой… Наконец-то отбой! Долгожданный сон…
«Рота, подъëм» в который раз начинает новый «день сурка», и я вместо зарядки сразу иду в клуб, чтобы ещё раз проверить все острые углы, способные разозлить моего чувствительного начальника. На всякий случай по-настоящему мою ступеньки и даже протираю пыль в радиоузле.
После завтрака я решительно поднимаюсь на второй этаж и коротко стучу в дверь. Из помещения раздаëтся дежурное «да-а-а».
- …Шите войти? – произношу, распахнув дверь.
- Да, давай, тебя только и жду, - лейтенант отодвигается от компьютера и закидывает ногу за ногу, - ка-а-а-роче, - дежурно тянет он, - будет тебе сегодня задание на весь день.
- Какое? – упавшим голосом спрашиваю я и тут же перебираю в уме варианты развития событий.
- Мы через две недели проводим легкоатлетический кросс в парке, и я вот чего подумал, - тут Аношко надменно улыбается краем рта, чем с ходу выдаëт тот факт, что подумал явно не он, - чтобы придать кроссу статус «международный», нужно участие в нём иностранцев. А как постороннему наблюдателю понять, что человек иностранец?
- Не знаю, - пожимаю в ответ плечами.
- А что ты знаешь, вообще? – хмыкает старлей и продолжает: - чтобы было максимально понятно, спортсмен должен быть чёрный, понимаешь? Негром должен быть, и чем чернее, тем лучше.
- Ясно, - я киваю и мысленно пытаюсь уловить связь между изложенным фактом и моим заданием.
- Ка-а-а-роче, - лейтенант извлекает из кармана пустой бланк и кладёт на стол, - я сейчас тебе увольняшку выпишу на весь день, а ты идешь в город и находишь мне негров. Только смотри, чтобы чёрные как сволочи были, понятно.
- Понятно, - стараясь подавить рвущуюся наружу улыбку отвечаю я, - а где я… - начинаю было свой вопрос, но вовремя себя ловлю за язык, опасаясь вспугнуть удачу.
- И ты это… Короче, говори им, что подарки они получат в любом случае, чтобы интереснее было. Всë, - он бодро хлопает ладонями по столу, - иди, ищи!
- Найду, товарищ старший лейтенант, - заверяю начальника и через несколько минут бодро шагаю в сторону КПП. По пути в кармане оживает мобильный и начинает настойчиво жужжать. Оглядевшись по сторонам украдкой распахиваю трубку и быстро выпаливаю:
- Я уже иду. Ты приехал уже? Жди, я сейчас буду.
Виталëк изо всех сил сдерживает улыбку, когда мы встречаемся взглядами на полупустом КПП.
- Эгегей! – разводит он руками с увесистым пакетом в одной из них. На что я в ответ неумело изображаю чечётку, - ну что, за столик? – спрашивает друг и обводит взглядом просторное помещение.
- А вот и нет! – я по-киношному двумя пальцами достаю из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок и пафосно потрясаю им, - идём в город! У меня увал до вечера!
- Начальник выписал?
- Ага.
- Видишь, только зря на хорошего человека наговариваешь.
- Чистое совпадение. Скажи я ему про тебя, так может и вообще не отпустил бы. А так мы с заданием уходим, - в тесном коридоре проходной я останавливаюсь и протягиваю увольнительный лист дежурному. Пока тот делает запись в журнал, мы мнëмся на проходе, - негров пойдём искать, - усмехаюсь я.
- В смысле негров? – хмурится Виталëк.
- Обычных негров. Чёрных, желательно из Африки. Там, - отмахиваюсь я, - для мероприятия начальству сильно понадобились.
- А где искать будем?
- Ну где? В универах. У меня других вариантов нет.
- Давай, что ли, посидим сначала? – и друг многозначительно потряхивает пакетом.
- Давай. Времени вагон. Поехали в парк прокатимся.
И мы, дождавшись первого троллейбуса, отправляемся в Гомельский парк культуры и отдыха. Пройдя сквозь набирающую зеленую весеннюю массу аллею мы находим лавочку с самым живописным видом и устраиваем на ней свой импровизированный столик долгожданной встречи. Поместье Румянцевых-Паскевичей помпезно и назидательно смотрит на нас своим охряно-жëлтым фасадом, грозно щетинясь вычурной колоннадой, и откуда-то изнутри, из самых потаённых уголков ветхого, покрытого вековой пылью нутра, сквозь старые светло-коричневые рамы окон вглядывается в раскинувшийся простор вековая история. Берег Сожи послушно повторяет ленивый бег кучевых облаков на таком невероятно синем, особенно счастливом каком-то сегодня небосводе. И на всë это мы смотрим, поглощая приторно сладкий рулет и запивая его ядовито-жëлтой газировкой. А в необъятных недрах пакета шелестят ещё нетронутой упаковкой вафли, печенье, конфеты да гремят жестяными боками две банки варёной сгущёнки.
- Знаешь ты чем солдату угодить, - сквозь набитый рот говорю я.
- Ну дык… - усмехается Виталëк, - сам в этой теме.
- Ты давай рассказывай, как служба сложилась, как Санёк?
- Да нормально, - Виталëк откидывается на спинку лавочки и подставляет лицо лучам ласкового майского солнца, - не в клубе, конечно, но тоже неплохо. Я сразу после учебки поехал в отдельную часть под Барановичами. Ну, как часть? – тут он усмехается, - скорее лагерь посреди леса. Ни заборов, ни КПП, что-то типа полигона для разных частей. Меня аккумуляторщиком назначили. Коморка своя, делать особо ничего не надо. Хочешь бухай, хочешь спи, так и служу. А Санёк в части остался. Там какие-то контры у него с дедами были, даже в унитаз хотели головой мокнуть.
- И как?
- Ну, Санëк тёртый калач, - усмехается друг, - говорил, что пять раз пытались мокнуть и только дважды получилось.
- Ну нормально… Как говорится, один раз не пидорас, а второй раз, как первый раз.
- Он и в черпаки не переводился, так духом и дослуживает. Хлебнул, короче, службы.
- А ты, кстати, в курсе, что наши мамки после того, как нас служить забрали, ездили в монастырь в Казимирово и службу за нас на год заказали?
- Да, моя говорила что-то такое.
- Ну вот, тут из разряда «хочешь верь, хочешь нет», видишь, как служба сложилась.
- Да, получше, чем у некоторых.
Спустя полчаса мы встаём со скамейки, на радость местным голубям отряхиваем с себя крошки и не спеша уходим из парка. Первым пунктом назначения нашего маршрута становится Белорусский Государственный Университет Транспорта по той причине, что я знаю, где он находится. Здесь не так давно училась моя сестра, и мне приходилось несколько раз тоже побывать в этих стенах. Единый Белорусский Университет Транспорта, так по студенческой байке хотели его назвать, когда все институты на необъятных просторах канувшей в вечность страны вдруг превратились в университеты, но из-за неприглядной аббревиатуры приняли другое решение. Так БИИЖТ (Белорусский Институт Изучения Женских Тел) превратился в БелГУТ. На наше разочарование гости из жаркой Африки не очень жалуют профессию железнодорожника, и чернокожих студентов здесь мы не находим. В деканате виновато разводят руками и предлагают сходить в Мед. Благо в Гомеле учебные заведения располагаются компактно, и ехать далеко не приходится. Человек в военной форме вызывает у работников сферы образования автоматическое доверие и способен проникнуть за любые двери и выудить любую информацию. Вот только заведующая общежитием, куда нас отправляют из учебной части, заверяет нас в обратном:
- Да, живут на четвёртом, - скептически вздыхает она, - вот только вы к ним не достучитесь. Не пускают никого, только своим открывают. Я даже с проверкой к ним попасть не могу – дурачка сразу включают, мол не понимают ничего и открывать не будут. Но вы сходите, конечно, раз надо, четыреста пятый блок. Да, и в четыреста десятый можете заглянуть, там индус живёт.
- А он чёрный? – спрашиваю я. На что заведующая странно как-то косится на нас и неопределённо пожимает плечами.
- Ну смуглый… А вам они зачем вообще?
- В забеге поучаствовать.
- А-а-а-а…. – понимающе кивает женщина, - ясно. Но эти навряд ли согласятся.
- Наше дело предложить, - отвечаю я, и мы деловито следуем к лифту.
Мысленно усмехаюсь. Конечно, заведующую не пустят в комнату ни в одной общаге. Мы тоже не открывали дверь на казённое официальное «тук-тук-тук». Здесь нужно уметь правильно постучать. Подходим к нужной двери и я, переходя с костяшек на мягкое основание ладони, выдаю свой фирменный стук в стиле барабанов из «mechanical animals» Мэрилина Мэнсона. «Ту-туку-ту-тук, ту-туку-ту-тук», - звучат ударники у меня в голове в такт выстукиваемой мелодии, а затем уже более настойчиво, просто кулаками подключается гитара. «Ту-ду-ду, ту-ду-ту-ду-ду». За дверью слышится копошение, а потом раздаëтся неуверенный голос:
- Кто? – произносят по ту сторону двери, и даже в этом коротком слове отчётливо чувствуется акцент.
- Открывай, свои! – развязно восклицаю я, и замок тут же щёлкает. В приоткрывшейся щели появляется настороженное лицо негра. Он хмурится и осматривает нас с ног до головы.
- Тумба-юмба! – Виталëк приветственно поднимает ладонь и улыбается хозяину комнаты. Тот в ответ хмурится и недоумëнно встряхивает головой.
- Do you speak English? – спрашиваю я растерянного студента.
- Little, - отвечает он и показывает пальцами небольшое расстояние, соответствующее его знанию английского.
- We're you from? – решаю я вначале немного познакомится.
- Ghana! – с улыбкой отвечает собеседник.
- Ghana! – с одобрением кивает Виталëк, после чего выдаёт: - football, metro, underground, - и, как ни странно, попадает.
- O, yes! Football, Michael Essien!
- Chelsea! – подхватывает мой товарищ, и разговор худо-бедно начинает складываться. Огромных трудов стоит сначала объяснить товарищам неграм, коих в комнате оказывается двое, чего я от них хочу, а потом уговорить участвовать в забеге. Решающую роль вносит уверение о гарантированном подарке каждому после кросса. Вопрос о дистанции вводит меня в лёгкий ступор, ведь об этом мне ничего сказано не было. Произнесённое мной наугад «one kilometer» убеждает африканцев, и они после небольшого совещания диктуют номера мобильных. Джон и Сали. Забиваю их в телефонную книгу и с чувством исполненного долга прощаюсь с новыми знакомыми.
- Ну что, может ещё к индусу этому зайдëм? – спрашивает Виталëк, - какой она там блок говорила?
- А если он не чёрным окажется?
- Ну сам смотри, если двое достаточно…
- Ну, хотя да, - я останавливаюсь посреди коридора и на секунду задумываюсь, - давай зайдëм. Будет третьим.
Индус оказывается достаточно смуглым для уверенного определения в нём иностранца, и я начинаю свою агитацию. На русском он говорит бегло и уверенно, хотя и со смешным акцентом. Аджиту оказывается уже сорок три, хотя по внешнему виду столько не дашь. После обещания гарантированного подарка глаза его зажигаются интересом, и он начинает сыпать уточняющими вопросами. На вопрос о дистанции я уже уверенно вру про один километр, и новоиспечённый марафонец, не сводя с лица дружелюбной улыбки, диктует мне свой номер. Вот и всë, дело в шляпе, а теперь можно просто праздно шататься по городу до самого вечера.
До самого вечера гулять не приходится. Через пару часов попутка Виталька забирает его обратно на железнодорожном вокзале, а я, оставшись один, обедаю в привокзальном кафе, и довольный сажусь в троллейбус до части. В клуб не иду. В роте спокойнее. Дожидаюсь окончания рабочего дня и только тогда возвращаюсь в свой замок, окружённый зеленеющими каштанами и ëлками.
* * *
Спустя две недели я снова в Гомельском парке культуры и отдыха. Весна уже набухла соками и стремительно начала превращаться в настоящее лето. Майские жуки, лениво падающие поутру с клëнов при малейшем ударе по дереву, куда-то исчезли. Куда-то… Передохли все, конечно! А так хочется думать, что они улетели в тёплые края, уступив место перелётным птицам. Хорошая история для доверчивого Кокоры получилась бы. Кочующие майские жуки. Это у нас они майские, а в Турции, например, их называют февральские, а в Эфиопии сентябрьские. Так и летают по миру следом за весной, и всегда для них бесконечный май. Сразу представляется картина Саврасова «Жуки прилетели», где сидят они озябшие на голых ветках в ожидании раннего тепла и смотрят вниз печальными глазами…
Иностранцы сейчас совсем не зябнут. Одетые в белые футболки с приклеенными номерами они мнутся в большой толпе среди остальных спортсменов у старта забега. Особенно сложно было созвониться с Сали и Джоном. На их ломанный английский, совершенно мне непонятный, я пытался отвечать таким же безграмотным «инглишем» в собственном исполнении. Кое-как объяснились. С Аджитом было проще. Вот только информация о расстоянии кросса в пять и десять километров на выбор их совсем не порадовала. Они печально посмотрели в объектив камеры, которую я специально направил на них, словив крупным планом два чёрных и одно смуглое лицо. Громыхнул выстрел стартового пистолета, и пёстрая группа спортсменов, точно испуганная стайка воробьёв, вспорхнула, сорвалась с места и устремилась в изнурительный марафон по парку.
- Что-то твои негры не сильно рады, по-моему, - вполголоса пробормотал Герасимчук, когда замыкающие колонну спортсмены скрылись в недрах посадки.
- Так я им один километр обещал, - с досадой морщусь я, - нехорошо как-то получилось. А что за подарки им хоть дадут?
- Без понятия, - так же задумчиво пожимает плечами прапорщик, - это Коля всем этим цирком заведует. Может связку бананов, не знаю.
Двое ганцев и индус, естественно, выбрали расстояние в пять километров, но даже такая дистанция выматывает их не готовые к таким испытаниям организмы до предела. Уже на третьем круге камера выхватывает их побледневшие изнурëнные лица и полные осуждения, направленные прямо в объектив глаза. Ну что ж, бесплатный сыр бывает только в мышеловке, остаётся надеяться, что подарки им придутся по душе. Надо отдать иностранцам должное – до финиша они добираются хоть и выжатые, будто мочалка в банный день, но на своих ногах. На построении для торжественного награждения они долго и тяжело хватают ртами воздух, упираются руками в колени и переминаются на забитых марш-броском ногах.
Победители в обеих дистанциях, помимо грамот, получают по торту и сеанс жидких аплодисментов. Вторые и третьи места довольствуются уже только грамотами. И вот Аношко поворачивается к приглашённым участникам и хищно улыбается.
- В нашем сегодняшнем забеге, - произносит он, - участвовали зарубежные гости, - мои знакомые тут же начинают улыбаться и добродушно кивать во все стороны, выражая благодарность за всплеснувшие вдруг аплодисменты, - за участие в международном легкоатлетическом кроссе, - продолжает лейтенант, - наши гости: Сали, Джон и Аджит награждаются памятными подарками!
Трое участников выходят в центр импровизированной площади посреди сквера и становятся в ряд, лучезарно улыбаясь затаившейся в ожидании толпе. В руках лейтенанта появляются три плоские коробки красного цвета. «Конфеты, что ли?» - Думается мне, и тут меня пронзает, точно молнией, вспышка стыда и обиды одновременно. Вот, если есть понятие «испанский стыд», то можно ли сказать, что я испытал «испанскую обиду»? Я смотрю на корешки красных коробок и понимаю, что это вовсе не коробки. Надпись золотым по красному «История внутренних войск республики Беларусь» не оставляет сомнений: это те самые книги, что мёртвым грузом в огромном количестве покоятся под столом нашего радиоузла. А следом жаркой волной, резко залившей краской лицо, накатывает стыд, самый обыкновенный стыд перед обманутыми мной людьми. Я жмурюсь, не сводя камеры с торжества награждения, а когда приоткрываю один глаз, встречаюсь с взглядом трёх разочарованных призёров. Темнокожие студенты смотрят на меня с осуждением, разочарованием и обидой одновременно. Индус Аджит едва заметно кивает мне, посылая таким образом саркастическое «спасибо», а африканцы растерянно улыбаются, готовые, такое ощущение, сорваться на недоумевающий смех. Я хочу провалиться в этот момент под землю, но не нахожу ничего лучше, чем поджать губы и с глупой улыбкой пожать плечами. А в голову приходит только одна мысль: «Если они меня словят, то непременно съедят. И я даже знаю из чего они разведут костёр, на котором будут меня жарить – из трёх никому не нужных книг». После церемонии стараюсь затеряться в толпе и поскорее уехать вместе с Герасимом в часть. Ещё одного обмена взглядами с иностранными гостями я не выдержу.
Продолжение следует...
Автор: Капитан
Источник: https://litclubbs.ru/articles/60443-armeiskie-rasskazy-glava-14-negry.html
Содержание:
- Глава 4
- Глава 13. Часть 1
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Подписывайтесь на канал с детским творчеством - Слонёнок.
Откройте для себя удивительные истории, рисунки и поделки, созданные маленькими творцами!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: