- Начало
Наши женщины прощают нам нашу слабость,
Наши женщины прощают нам наши слезы,
Они прощают всему миру смех и веселье,
Даже Аргентине…
Какая боль, какая боль,
Аргентина – Ямайка 5:0.
Весь мир для меня сейчас сжался до размера футбольного мяча, глянцево белеющего передо мной на потëртом покрытии спортивного зала. Один удар. Всего один точный удар, и мы остаёмся в игре. Я делаю разгон…
На Кубок бригады в Светлогорск мы ехали весело и дружно. Три команды патрульного батальона, сборная стрелковой роты и мы, команда «шары», главные фавориты розыгрыша. В гудящем и тревожно подрагивающем ПАЗике места хватило для всех, и для вальяжных, нарочито расслабленных дедов, и для свободно вздохнувших наконец черпаков, и для нас с Колем. Из младшего призыва не ехал никто, ведь не было его больше, младшего призыва. Дедушки наши уволились ещё до нового года, уступив своё место на армейском Олимпе заждавшимся черпакам. Черпаки эти, не веря своему счастью, осторожно и опасливо надели на головы короны, расправили сутулые плечи, но добрыми пока не стали, пока нету тех, за чей счёт можно добрыми быть. Молодое пополнение уже прибыло, но пока на карантине, проходит курс молодого бойца, поэтому в иерархии роты, по сути, ничего не поменялось, только дедушек не стало. Мы с Колем, как годичники зависли где-то между средним и старшим призывом, официально мы ещё не дедушки, но по факту уже ими являемся. Вожделенная «сотка» у нас начнётся в один день с остальными дедами, и единственное отличие состоит в том, что для нас это будет «пятидесятка», то есть ещё пятьдесят дней мы сможем есть своë масло сами, чему не очень-то и расстроимся.
Соревнования устроили по олимпийской системе – в каждом матче сетки кто-то вылетает, а кто-то идёт дальше. В одной четвёртой нам выпала отдельная рота из Мозыря, и мы дежурно, не тратя лишних сил, расправились с ними как питон с небольшим зайцем. Я стоял в основном без работы и скучающе смотрел, как товарищи по команде раскатывают оппонентов с комфортным счётом 4:0. А вот дальше, в полуфинале мы попали на первую патрульную, она же рота спецназа, и матч для нас, а точнее для меня конкретно, начался хуже некуда. Едва разведя мяч с центра их нападающий двинул вперёд и внезапно пробил. И всë для него сошлось в этом ударе: внезапность, сила, удивительная точность, да и я немного потерял ворота и попался на противоходе. Мяч, после моего отчаянного броска, предательски нырнул у меня под ладошкой так, что я только кончиками пальцев смог слегка его приласкать на прощание и проводить взглядом в дальнюю шестёрку, под самую штангу. Группа поддержки в оливковых беретах взорвалась ликующим криками, и наши соперники, одобрительно хлопая по плечами героя момента, потрусили на свою половину. Я поднялся на ноги и встретился взглядом с застывшими в немом упрëке с разведёнными в стороны, точно по команде, руками Семуткиным, Колем и Жандаровым. Я виновато сжал губы, тоже развëл руками и покатил им выуженный из сетки мяч. Опустив головы Коль и Жандаров отправились в центр площадки для розыгрыша мяча.
«Вратаря проверяй», - услышал я краем уха переговоры соперника. Всë понятно, почуяли слабость вратаря и решили бить при каждой возможности. Так и случилось. Но их команду ждало большое разочарование: я брал все их удары и тут же разрезал оборону удачными вбросами мяча. Как итог, к концу первого тайма мы вели со счётом 4:1. Однако, во втором тайме ситуация начала меняться. Полгода в автороте не могли не сказаться на физических кондициях, и вот уже Коль, выпускник физкультурного факультета, с раскрасневшимся лицом перестал убегать из обороны, тяжело дышащий Семуткин, который в самом начале КМБ запрыгнул на вершину рейтинга лучших новобранцев, да так и остался на ней до присяги, теперь едва ли не пешком возвращался с чужой половины поля, контрактник Кольцов просто потерялся в агрессивном футболе соперника и начал ошибаться раз за разом, и только двужильный Жандаров пытался на технике терзать чужую оборону, но спецназовцы, даже не запыхавшиеся к этому времени, затаптывали его числом и мощью. На мои ворота обрушился шквал ударов, прострелов и навесов, и почти все их я отбивал и перехватывал. Однако, к финишному свистку мы катились, а точнее жалобно скрипели ржавыми колёсами, со счётом 4:4. Все же, за победой в концовке мы побежали, но, перехватив мяч в центре поля, соперник вывел на мои ворота сразу двух игроков. «Будет бить сам!» - быстро решил я, взглянув на старшего лейтенанта Тарана, летящего с мячом на мои ворота, - «победный точно сам будет забивать», - и выдернулся на нападающего. Таран сделал несколько обманных финтов, и я легко позволил себя обмануть, всем своим видом заваливаясь влево. Он резко рванул вправо от меня и хлëстко с левой пробил точно в уже подвëвшую меня в начале матча шестёрку. Но всë же я его перехитрил. С таким приятным звуком и стремительной тяжестью мяч встретился с моей перчаткой в самом уголке ворот, куда я бросился сразу после обманного движения. «Плац!» - звонко прогудел мяч и ушёл на угловой. «Сука!» - сквозь зубы простонал лейтенант и зло пнул отскочивший обратно к нему мяч. «Ф-с-с-с-с», - пронзительно прошил пространство спортзала звук финального свистка.
- Серия пенальти! – громко объявил судивший встречу начальник спортивного отдела капитан Мазур.
- Да какие пенальти!? – возмутился Таран, ещё не пришедший в себя после досадного промаха, - дай хоть угловой разыграть! Сейчас забьём!
- Я вам и так на последнюю атаку накинул, - отмахнулся капитан, - иди, монетку будем подкидывать – кому первому бить, - Шара! – прокричал он уже нашей команде, - капитана сюда!
Недовольно поморщившись, лейтенант вразвалку поплëлся к рефери. Туда же потрусил пыхтящий Коль.
К нашему счастью, пенальти требуют только нервов и мастерства. Я взял два удара из четырёх пробитых соперником, а наши забили все четыре, и мы с общим счётом 8:6 прошли в финал, где нас уже ожидала команда Светлогорска. И то ли нас опять подвела физическая форма, изрядно измотанная спецназом, то ли сопернику помогли родные стены, но матч закончился снова вничью. На табло в этот раз финальный свисток встретили две застывшие двойки. 2:2, и опять серия пенальти.
Когда свои удары пробили все, включая запасных, счёт всë ещё оставался равным, и серия пошла было на второй круг. Но, когда Жандаров с мячом под мышкой уже направился к воротам, кто-то из соперников вдруг выкрикнул:
- Товарищ судья, у них вратарь не пробивал!
- Да? – озадаченно переспросил Мазур и тут же нашёл меня взглядом, - ну давай, вперёд, - кивнул он в сторону ворот, - всë по-честному, все должны бить.
Нужно ли объяснять, что бить по воротам не дело вратарей, и это далеко не самая сильная моя сторона? И вот я стою перед мячом. Мой удар решающий. Соперник свой пенальти уже реализовал, и от меня сейчас зависит продолжится ли серия дальше, или кубок на год так и останется здесь, в Светлогорске. Я бросаю взгляд на ворота, делаю три шага назад и после небольшого разгона посылаю мяч в цель. Время будто густеет, застывает для меня тягучим янтарём, и я как в тумане наблюдаю за медленно вращающимся в полёте мячом, успеваю посмотреть на вратаря, который, судя по всему, решил стоять по удару и теперь просто завалился на колено, провожая взглядом мой снаряд, летящий точно в верхний угол. Удар вышел настолько точный, что шансов у кипера нет никаких, и мяч, достигнув цели, попадает в солнечное сплетение ворот, в самую девятку… Вот только точности в ударе оказывается слишком много – мяч с глухим стуком ударяется о крестовину и отскакивает обратно в поле. Вратарь тут же вскакивает и, воздев кулаки вверх, несётся к партнёрам по команде с ликующим воплем, а мои товарищи, точно сговорившись, закрывают лица ладонями и будто бы становятся каждый сам по себе: кто-то садится на корточки, кто-то отворачивается. Я упираюсь руками в бока и бессмысленно смотрю себе под ноги. Мимо меня лениво прокатывается предательский мяч и укатывается куда-то за спину. «Вот так себя, наверное, чувствовал Роберто Баджо в финале чемпионата мира», - подумается мне позже, может завтра, или послезавтра, но не сейчас. В голове полный кавардак и растерянность. Я опускаюсь на корточки и смотрю на стёртые носки кед.
- Нормально, почти попал, - слышу я откуда-то сверху, поднимаю глаза и вижу Семуткина, - пошли на вручение, - говорит он и хлопает меня по плечу.
Медали вручают только золотые, и мы просто стоим и молча смотрим на радость победителей.
- Кормить ещё будут? – вдруг спрашивает Жандаров.
- Кому что… - вздыхает Коль, - а тебе лишь бы пожрать.
- Это всегда на первом месте, - усмехается Жан в ответ.
- Светлогорск на первом месте, - ворчит Коль.
- Ну что? – врывается в тихий разговор подошедший капитан Мазур, - на Республику едем, чемпионы недоделанные?
- Кто, мы? – удивляется Семуткин.
- Ну а кто? – усмехается капитан, - не этих же брать, - кивает он в сторону победителей, потом, подумав, добавляет: - не, ну два человека у них толковых есть, их тоже возьмём, а так ваша команда объективно лучшая была. Когда в часть вернёмся, мне список: вратарь и четыре полевых, ещё двое светлогорских будет. Старт двадцать пятого февраля в Минске в части тридцать три десять в Околице, перед соревнованиями неделя сборов здесь в Светлогорске – физуху подтянете, а то совсем выдохлись во втором матче. Так что готовьтесь! – он хлопает по спине стоящего рядом Жандарова и уходит разговаривать с чемпионами. Мы несколько секунд растерянно молчим, а потом Жан, сжав кулаки, выдаëт ликующее: «зае*ись!», и нами овладевает оглушающая радость. Уже только в автобусе я сопоставляю даты и понимаю, что соревнования попадают аккурат на Алесин день рождения, на который я клятвенно обещал взять отпуск, или хотя бы увольнение. Этот факт заставляет задуматься и немного огорчает. Что ж, нужно над этим поразмыслить, но я подумаю об этом завтра.
* * *
Перед моими глазами уже который час мерцает своей скудной частотой монитор штабного компьютера. Глаза режет, словно от мелкого морского песка, да ещё добавляет напряжения назойливо гудящая лампа дневного света. В кабинете подполковника Москалëва уже полчаса как сгустились тягучие сумерки, настырно ползущие через большие казённые окна, сквозь пыльные печально-бежевые, побитые временем жалюзи. Короткий зимний день быстро пробежал свою спринтерскую дистанцию да и завалился за пригорок, где и проваляется до утра, чтобы завтра опять, так же быстро промелькнуть, моргнуть в мутных окнах и кануть песчинкой в огромных часах дембельского метронома.
- Как, кстати, сыграли? – вдруг спрашивает, взглянув на меня поверх очков, подполковник.
- Второе место, - не отрываясь от монитора отвечаю я.
- Угу, - мычит себе под нос Москалëв и продолжает перекладывать документы, - молодцы, - добавляет он как-то автоматически и бездумно. Вновь кабинет заполняет тишина, разбавляемая только клацаньем клавиш и шелестом бумаги.
Передо мной неровной стопкой топорщатся листки и записки, заполненные какие-то от руки, какие-то распечатанные на принтере, но содержание у всех одинаковое – это список поощрений для личного состава от всех подразделений к грядущему дню внутренних войск, и моя задача превратить эти записки в один электронный документ, понятный и чёткий. Вот и моя рота. В основном всем «трëхсутки», наш командир на это щедрый. Меня в этом списке, естественно, нету, номинально к роте я не отношусь. О! А вот и подразделение «клуб»! Читаю единственную строчку, а потом в недоумении перечитываю снова: «поощрить рядового Гурченко… Наградными наручными часами…»
- Наградными наручными часами, - повторяю я вслух и нервно смеюсь, - это пиздец, - не удерживаюсь я от комментария.
- Что такое? – отвлекается от документов Москалëв и нахмурившись смотрит на меня.
- Да вот, трщ полковник, - указываю я на монитор, как на что-то живое, неприятное и провинившееся, - часами награждают.
Он продолжает вопрошающе смотреть на меня, не произнося ни слова, и я поясняю:
- А я у Аношко «трëхсутку» просил. У меня день рождения через две недели, на хрена мне эти часы? У меня вон, - трясу в воздухе ладонью, дробно стуча браслетом часов, - есть уже. Я домой хочу съездить.
- Приказ кто составляет? – спокойно глядя поверх очков спрашивает Москалëв и тут же отвечает на свой вопрос: - ты составляешь. Вот и впиши себя в приказ на «трëхсутку» от роты.
- А так можно? – удивлённо спрашиваю я, но подполковник уже переключил своё внимание обратно на документы и снова молчит. Возвращаюсь в раздел «рота боевого и материально-технического обеспечения» и вписываю свою фамилию в пункт «поощрить трëхсуточным увольнением». Так, а что с часами?
- А что с часами, трщ полковник? – озвучиваю я свой вопрос.
- С какими часами? – хмурится он.
- Ну… - я указываю на монитор.
- А, с этими… Да ничего не делай, пусть остаются. Думаешь, кто-то будет фамилии сверять? Заметит, что ты два раза указан? Не смеши.
Я продолжаю работу. Остаётся подбить несколько мелких подразделений и всë, можно на печать. Потом на подпись комбригу, и останется только дождаться увольнения. Целых три дня на воле… Внезапно в дверь раздаётся стук, и она тут же открывается.
- Разрешите войти, трщ полковник? – скороговоркой проговаривает Аношко, заглянув в приоткрывшуюся щель, и сразу входит в кабинет, - товарищ полковник, - начинает было он, но осекается, уставившись на меня, - а вставать не учили, когда непосредственный начальник в помещение входит? – нервно спрашивает он.
- Так это… - я растерянно озираюсь на Москалëва, указывая в его сторону ладонью. По уставу я не должен вставать, если в помещении находится офицер, выше по званию, чем вошедший.
- Всë правильно, Витя, не вставай, - подхватывает подполковник, - а ты, Коля, сначала дослужись до полковника, а потом будешь здесь командовать. Ты лучше посмотри на свой внешний вид. Что с формой? Я понимаю Витя ходит в обносках, так у него переодеться даже не во что, а ты что, форму постирать не можешь? Вроде жена есть. Ходишь как чмо, идеологический отдел дискредитируешь.
- Трщ полковник, - сбивчиво бормочет в ответ лейтенант, - вы бы при солдате хотя бы… - он сжимает губы в полоску и становится белым, как полотно, - субординация все-таки…
- Хотел чего? – Москалëв откидывается на спинку стула и, наклонив голову вбок, пытается словить блуждающий взгляд посетителя.
- Рапорт на отпуск принёс, - глотая обиду произносит лейтенант, - подпишете?
- Клади на стол, - кивает подполковник и вновь принимается за документы, - время будет – гляну.
- Разрешите идти? – спрашивает Аношко, на что Москалëв ворчит в ответ что-то сумбурное и, не поднимая взгляда, машет ладонью в сторону двери.
- Витя, ты долго ещё? – вполголоса бросает лейтенант, проходя мимо меня.
- Минут двадцать, думаю, может полчаса.
- Потом в клуб подходи, я ждать буду. Разговор есть, - он многозначительно мне кивает и скрывается за дверью.
- Что ему от тебя надо? – спрашивает Москалëв, когда шаги за дверью стихают.
- Понятия не имею, - хмыкаю я в ответ и принимаюсь за работу.
- Расскажешь потом, - бормочет себе под нос подполковник, и дальше мы снова молча работаем.
Когда я прихожу в клуб, мой начальник увлечённо рубится с орками на компьютере, включив звук на весь радиоузел. Я приоткрываю дверь и, застыв на пороге, словно вампир, не смеющий зайти без приглашения, коротко стучу.
- Разрешите войти? – спрашиваю я и, вопреки устоявшемуся обычаю, не захожу сразу после вопроса, а жду разрешения.
- Я зае*ался тебя ждать уже, - не глядя на меня ворчит Аношко, ставит на паузу игру и приглашающе машет ладонью, - заходи давай, чего застыл? Садись, разговор есть.
Я захожу в кабинет и сажусь на стул возле пианино.
- Ка-а-а-роче, - стандартно тянет старлей, - я тут узнал, что ты на соревнования уезжаешь?
- Ну да, - отвечаю я, уже начиная догадываться о предмете беседы.
- Ну, надо, чтобы ты не ехал, - разводит он руками.
- А как я не поеду? – усмехаюсь я, - если я в списке уже. Отказаться просто так я не могу.
- На медкомиссии скажешь, что надкостница болит, играть не можешь.
- А что такое надкостница? – озадаченно спрашиваю я, - и где она вообще?
- Бл*дь… - раздосадовано тянет лейтенант, - ну вот смотри, - он вытягивает ногу и тычет пальцем куда-то себе в голень, - ну здесь где-то… Я сам точно не знаю… Бля, Витя, ты же сам понимаешь, что тебе на х*й не нужны эти соревнования, ну придумаешь что-нибудь.
- Вообще-то, я хочу ехать, - с вызовом произношу я и встречаюсь с ним взглядом.
- Хм, - он криво ухмыляется и медленно, будто в удивлении, мотает головой, после чего меняет тон на холодно-отстранённый и произносит: - ну тогда учти, что у тебя ничего не получится, что ты задумал.
- А что я задумал? – так же ухмыльнувшись спрашиваю я.
- Бл*дь!!! – вдруг срывается на крик Аношко, - ну ты же что-то планируешь!? И это у тебя ни х*я не получится!
- А что я планирую? – недоуменно возражаю я, - трëхсутку вы мне уже не дали, в отпуск вы не можете меня не пустить, на дембель тем более.
- А кто тебе про трëхсутку сказал? – вспыхивает он, - дружок твой Москалëв?
- А ничего, что все приказы в части через меня проходят? – усмехаюсь я, наслаждаясь его истерикой.
- Короче, - выдыхает лейтенант, принимая внешне спокойный вид, - попробуй только поедь, - затем он встаёт и, застегнув бушлат, идёт к выходу. Остановившись возле стола он одним резким движением сбрасывает с него газеты, документы, какие-то провода и коробки. Затем смотрит на меня и сквозь зубы цедит: - и начни здесь убираться наконец!
Дверь за ним захлопывается, а я не спеша начинаю собирать с пола разбросанные вещи и бумаги. Мне не тяжело, на мой дембель это никак не влияет. Вообще, после нового года время как будто перевалилось через невидимый барьер и потекло вспять, начало обратный отсчёт, уже не отдаляясь от жизни на гражданке, а приближаясь к дембелю, который, как известно, неминуем как крах капитализма. А впереди ещё отпуск и такая близкая «трëхсутка», когда время и вовсе ускорится и пролетит одним сладким мгновеньем.
Через несколько дней в торжестве и нарядности проходит награждение личного состава. Никому ненужные благодарности звучат в первую очередь и бесполезными словами растворяются в гулком пространстве большого актового зала, следом идут неосязаемые и не самые значимые, но такие вожделенные поощрения – заветные «трëхсутки», о которых мечтают абсолютно все, без какого-либо исключения. В этом списке звучит и моя фамилия, я внутренне ликую и победно сжимаю кулаки в немом торжестве. Меньше двух недель осталось! Скоро я поеду домой! После начинается оглашение очередных званий. Семуткин становится младшим сержантом, Жандаров ефрейтором, чему невероятно недоволен и наотрез отказывается носить жёлтую «соплю» на погонах. Демченко получает жирную лычку и превращается в старшего сержанта, на дембель, скорее всего, как и Лорченко, уйдёт уже старшиной. В конце происходит самое почётное – вручение наградных часов с гравировкой в виде герба МВД. На сцену придётся выходить для вручения. Я смотрю по сторонам, выбирая куда удобнее выбираться в проход, но вот коробочки с часами у полковника на столе заканчиваются, а моя фамилия всë не звучит. И не прозвучала. Я расслабленно оползаю в кресле и мысленно удивляюсь. «Да и хрен с ними, с часами», - думаю я, - «не больно то и хотелось, главную награду я получил, теперь можно и концерт посмотреть».
В роту мы возвращаемся поздним вечером, перед самым отбоем. На улице морозно и как-то особенно темно, не видно ни луны, ни даже звёзд. Из-за ранних сумерек зимние будни ползут медленно и натужно, в сером и унылом сумраке бесконечного вечера мир разделяется на два контрастных всеобъемлющих цвета. Черные тени голых деревьев, точно сгоревшие остовы торчат из белого снега, по которому маршируют такие же чёрные фигурки укутанных в бушлаты солдат. И только короткие и яркие дни, когда сквозь морозное густое небо пробивается наконец солнце, приносят в серый мир насыщенность и разноцветную палитру.
Ожидание зимой, да ещё и в армии дело мучительное и тягучее, словно разогретая летом на асфальте резина, тянется и тянется, и, кажется, нет ей конца. Но дни идут, отбои сменяются подъёмами, и вот, такой долгожданный, но всë равно неожиданный день наконец настаёт. Когда утром вдруг окатывает всë нутро мятным и распирающим, ломит зубы от нетерпения и начинаешь отсчитывать минуты и отсекать день событиями. Зарядка, завтрак, обед… когда же вечер?
Завтра мой день рождения, увольнительная, подписанная и аккуратно сложенная вчетверо, уже лежит в нагрудном кармане между страниц военного билета и ждёт своего часа. Действует она с завтрашнего дня, и официально я буду свободен сразу после подъёма, но неофициально можно выйти за ворота уже в ноль часов одну минуту, как только новые сутки перешагнут через порог полуночи, нужно только договориться с дежурным по части. Дело обычное, и проблем возникнуть не должно. После развода и смены караулов я с замиранием сердца иду в штаб поговорить с заступившим на дежурство офицером. Но, едва перешагнув порог штаба, я замираю перед небольшим подъёмом из четырёх ступенек и потрясённо снизу вверх смотрю на сидящего за стеклом приёмной старшего лейтенанта Аношко, на груди которого вызывающе краснеет табличка «помощник дежурного по части». Быстро беру себя в руки, поднимаюсь к окошку и просовываю лейтенанту увольнительную.
- Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, - невольно заискивая перед начальником приветствую его я, - я в трëхсутку с завтрашнего дня, зарегистрируйте.
- В какую ещё трëхсутку? – недоуменно морщится Аношко и внимательно вчитывается в листок увольнительной, - командир роты старший лейтенант Шкульков, - монотонно читает он, после чего возмущённо смотрит на меня, - а какого… - орёт было он, но, посмотрев по сторонам, начинает снова яростным шёпотом: - а какого х*я тебе Шкульков увольняшку выписал? Я твой непосредственный начальник!
- Согласно приказу по части, - пожимаю я в ответ плечами, - в качестве поощрения ко дню внутренних войск.
- Понятно, - ворчит лейтенант в ответ, - ладно, сейчас запишу, утром пойдёшь.
- А в двенадцать можно будет? – набираюсь смелости я.
- А что ты в двенадцать ночи делать будешь за воротами? Транспорт уже не ходит.
- Меня мама будет ждать. Она с машиной договорилась. Только точно нужно сказать, я отзвонюсь – ехать, не ехать, сто километров все-таки.
- Ладно, посмотрим, - добреет Аношко, - если всë нормально – уйдёшь в двенадцать.
- Спасибо, - отвечаю я и невольно расплываюсь в улыбке.
Команду «отбой» я встречаю в неразобранной койке полностью одетый. Ждать ещё два часа, и дневальный на всякий случай в курсе, что меня нужно будет поднять, если вдруг усну. Но я не засыпаю. Сердце гулко ухает, отдаваясь в ушах африканскими там-тамами, и я то и дело, уже механически и бездумно, открываю и закрываю крышку мобильного, наблюдая за мучительно медленным ходом времени. Когда-то давно, когда мне купили мои первые детские часы «электроника 52», я целый вечер лежал на полу и смотрел, как на моих часах меняются секунды, потом сливаются в минуты, а те в часы. И даже в таком режиме время не стояло на месте, оно шло. Идёт оно и сейчас, и без четверти двенадцать я бодро вскакиваю с кровати и, быстро одевшись, направляюсь в штаб.
- Знаешь, наверное не получится, - Аношко изображает на лице скорбную гримасу и бегает взглядом по столу, двигая по нему случайные бумаги.
- А почему? – упавшим вмиг голосом спрашиваю я. Спрашиваю как-то уже по инерции, потому что всë уже для себя понимаю, но не могу просто так согласиться и уйти.
- Ну никак, понимаешь? – юлит лейтенант, - вдруг комбриг явится с проверкой, как я отчитаюсь?
- Так уже двадцать девятого, - зачем-то возражаю я, - я уже в увольнении.
- Блин, Витя, ну поедешь завтра, иди спать ложись.
- Понятно, - с печальной усмешкой тяну я и, сжав губы в полоску, отвожу взгляд в сторону, - сейчас, отойду маме позвоню, чтобы уезжала.
- Угу, - мычит Аношко, по-прежнему глядя на стол.
Я отхожу в конец коридора и достаю телефон.
- Не выпустили меня, - мрачно сообщаю я на мамино бодрое «алло», - да, езжайте конечно, не до утра же вам стоять под воротами… Ну а как я, есть варианты? Своим ходом завтра приеду… Да нормально всë, не расстроился… Ага, пока… - Я захлопываю крышку телефона и прячу его в карман. В штабе глухая тишина, и звук моих шагов разносится, кажется, по обоим этажам корпуса. Внезапно в середине крыла открывается дверь и из неё выглядывает нахмуренное лицо майора Маруняка.
- О! Витя! – восклицает он, - а ты чего здесь в такое время?
- Здравия желаю, - я хмуро приветствую майора и не спеша подхожу к его кабинету, - в увольнение ухожу сегодня, вот хотел в двенадцать уйти.
- Так ты уходишь, или как? Не понял, - майор выходит из-за двери, и я вижу у него на груди бэйдж с надписью «дежурный по части».
- Нет, Аношко не отпустил, - отвечаю я, не отводя взгляда от красной таблички на его кителе. Сердце моë длинно ухает куда-то вниз, наполняя меня внезапной надеждой.
- Ага, - кивает он и на мгновение задумывается, потом решительно указывает на меня пальцем и продолжает: - слушай, так раз ты всë равно завтра в увал уходишь, может поможешь мне с документами? Сейчас новый призыв, просто завал, видишь, ночью работаю. А мне ещё идти, - он стучит ногтем по бэйджу, - караул проверять, наряды, столовую, сам понимаешь. Так как, поможешь?
- Помогу, - уныло отвечаю я. Как будто я могу отказаться.
- Здорово! – Маруняк энергично потирает ладони и жестом зовёт меня в кабинет, - я тебе кофе пока сделаю, тебе сахара сколько?
Я понимаю, что я не только не ушёл в увольнение, я ещё и без сна остался на всю ночь, ведь работы оказывается просто прорва, настоящие «авгиевы конюшни». Всё же в четыре утра майор великодушно отпускает меня поспать. С красными от монитора и недосыпа глазами я заваливаюсь в казарму и встречаю опешившего Демченко, традиционно дежурящего по роте.
- Не понял, - удивлённо таращится он на меня, - я думал ты уже дома мамкины пирожки ешь, а что случилось, ты где был?
- Ай… - отмахиваюсь я и молча волочу ноги к своей кровати.
Два часа сна пролетают, кажется, в одно биение сердца, и команда «рота, подъём» вытаскивает меня из сонного плена, словно сапог из густой трясины. Мозг отчаянно цепляется за сладкие лоскуты разорванного сна, пытается затянуть меня обратно в мягкую топь. Я рывком сажусь на койке и принимаюсь яростно тереть глаза.
- Денис, я на завтрак не пойду, - бросаю я на ходу Демченко и выскакиваю из расположения, походя кутаясь в бушлат.
В штабе я, наконец, получаю на руки увольнительный листок и уже спускаюсь по ступенькам, когда Аношко громко окликает меня по имени. Я оборачиваюсь и смотрю на него через стеклянную перегородку диспетчерской.
- С днём рождения, - произносит он и криво улыбается.
- Спасибо, - киваю я в ответ и выхожу за дверь. А я ведь и забыл, что у меня сегодня день рождения, не думал, что это возможно, но вот…
На остановке я жду троллейбуса добрых двадцать минут. Приходит он совершенно пустой, и я вваливаюсь в настывший промозглый салон. Сидя на жёстком сиденье, хотя в военной форме это и не положено, я пытаюсь понять, едет ли сейчас троллейбус, или просто дрожит и раскачивается на месте. Стекла покрыты толстым слоем сверкающей, расписанной морозными узорами изморози, и рассмотреть через них невозможно решительно ничего. Да и что можно было бы рассмотреть в половине седьмого утра зимним утром? Темноту? А может это такой розыгрыш ко дню рождения, и сейчас троллейбус просто раскачивают из стороны в сторону солдаты в противогазах? А почему именно в противогазах? Да потому, чтобы я так и не смог уехать в увольнение. Точно, так и есть. Я даже вижу, как на стеклах начинают оттаивать очертания ладоней этих солдат. Точно, качают…
- Выходишь? – я вздрагиваю и открываю глаза. На меня с соседнего сиденья смотрит пожилой мужчина, - вокзал уже, выходишь? – повторяет он.
- Да, - сквозь отступающий сон отвечаю я, - спасибо.
Два часа на дизеле я провожу в крепком сне. Просыпаюсь уже на подъезде к Жлобину, когда сквозь ватную дремоту в сознание врывается грохот моста через Днепр. Я открываю глаза и сонно смотрю на россыпь чёрных фигурок рыбаков, усеявшую скованную ледяными оковами реку. Ещё одна пересадка, а там сорок минут – и я дома. Да, определённая прелесть в таких путешествиях есть – время проносится мгновенно. «А ведь мог бы это время провести с родителями», - вновь колет назойливая мысль и злая обида помогает сбросить остатки сна.
Дома меня встречает накрытый стол и радостные родители. Быстрый перекус, пару рюмок водки и снова в путь, меня ждёт Алеся. В голове непривычно гудит и вновь наваливается сон, пока меня подвозят на машине до трассы, где я и ловлю попутный автобус на Минск. Снова сонная трëхчасовая тряска, метро, автобус и наконец заветная дверь. Алеся улыбается и несмело, через паузу, будто пытаясь узнать во мне меня, бросается на шею своему солдату. Я крепко сжимаю её в объятиях и приподнимаю над полом. Ладони мягко топнут в волокнах махрового халата, сами собой находят тугой пояс и распускают его.
- Ну-ка! – осекает меня она и подхватывает ослабевший поясок, - за стол сначала! Для кого я готовила?!
На праздничном столе изобилие и роскошь. Это мне есть-не переесть. Попробовав всего по чуть-чуть, я довольно откидываюсь на спинку дивана, но Алеся не сдаётся и, перекинув через меня ногу усаживается верхом. В комнате уже темно, и только нервные сполохи работающего почти беззвучно телевизора тускло бросают дрожащие отсветы на пол.
- Наелся? – хитро спрашивает она и нагнувшись ставит на подлокотник небольшую коробку, - а это ещё не всë! Ещё десерт!
- Я лопну сейчас! – со смехом сопротивляюсь я, пока она кормит меня пирожными. Лицо моë уже измазано кремом и я, смеясь, наигранно сопротивляюсь, когда Алеся сдаётся и отпускает меня.
- Ну раз наелся, - говорит она со вздохом, - тогда раскладывай диван.
«Раскладывай диван», - повторяю я мысленно. Эта фраза, несмотря на тонны поздравлений за день, звучит для меня самыми приятными и самыми долгожданными словами, и я, не взирая на то, что от переедания едва дышу, с энтузиазмом принимаюсь за дело. Трëхсутка в самом разгаре, «рота, подъём» завтра никто кричать не станет, а до отбоя ещё очень далеко, отбой мы назначим, когда захотим, а захотим мы не скоро. Спать мы укладываемся далеко за полночь, и я, наконец, засыпаю крепко, легко и ясно.
Так непривычно просыпаться не по команде, а самому, произвольно, по желанию организма, понежиться ещё полчаса, поваляться, позволить себе проморгаться и собрать зрение в одну точку. Когда я открываю глаза, в комнате уже светло, яркое зимнее солнце упруго бьёт в окно, пронзая плотные шторы и разрезая комнату надвое узкой полоской света между ними. Из кухни тонкой тёплой струйкой через приоткрытую дверь проникает запах кофе. Нерастворимый по-восточному, как обычно. Я валяюсь, кутаясь в одеяло, пока Алеся не заходит с чашкой кофе и бутербродами с ветчиной на тарелке.
- Слушай, - спрашивает она, пока я жадно поглощаю бутерброды, - а ты что, на мой день рождения в отпуск, получается, пойдёшь? Или тебе ещё одну трëхсутку дадут?
- Знаешь… - растерянно тяну я, и во рту у меня мгновенно пересыхает, - тут такое дело.. – я запиваю недожеванный кусок и проглатываю его так, целиком. Алеся тем временем хмурится, и я продолжаю: - меня тут на соревнования по футболу подсосало.
- И что? – мгновенно покрываясь жёсткой ледяной коркой спрашивает она.
- Открытие двадцать пятого, - я поджимаю губы и виновато смотрю на свою девушку.
- В смысле двадцать пятого? – вспыхивает она.
- Ну, вот так, - пожимаю я плечами и глупо улыбаюсь.
- Что «вот так»? – передразнивает Алеся, - ты обещал!
- Ну я вообще-то не в пионерском лагере, я не могу просто взять и не поехать.
- Ты обещал… - уже тихо повторяет она и смотрит мимо меня куда-то в стену.
И в этот момент я готов отдать что угодно, лишь бы не ехать ни на какой футбол. Я смотрю на неё и чувствую, как неудержимо ускользает время для нужного ответа, закручивается в водовороте стремительно пустеющих песочных часов и с каждой секундой, словно в неудачной шахматной партии, только ухудшает моё положение.
- Я что-нибудь придумаю, - неожиданно для себя выдаю я.
- Например что? – скептически спрашивает Алеся.
- Ну… - я задумываюсь и блуждаю взглядом по потолку, - пока не знаю.
- Ну ладно, - теплеет она, - пей кофе, пока не остыл.
И я пью. Кофе горячий и чёрный, словно бесконечные пространства космоса, и такой же обжигающий, как мои мысли, упругим шквалом врывающиеся в распухший от бессмысленных комбинаций мозг. Как мне теперь быть? Как и рыбку съесть, и косточкой не подавиться? Ну да ладно, впереди ещё целый выходной. Настоящий, без программы выходного дня, парко-хозяйственных мероприятий и построений. А подумать время будет ещё предостаточно. Больше эту тему мы не поднимаем и просто наслаждаемся солнечным днём и друг другом. Есть только я и она, Инь и Янь, Альфа и Омега, бесконечно сладкий, влажный и тягучий выходной, когда из взаимных объятий вырваться просто нереально. И беспощадное время, точно эскимо на девятого мая, тает, отекает и льётся, липнет на руках и губах, прорывается сквозь нас наружу, сыплется мелким неудержимым песком сквозь тонкие изящные пальцы долгожданного свидания. День, а следом за ним и ночь пробегают настолько стремительно, что новое утро я встречаю в растерянности и полной неготовности к обратному пути, а ехать нужно. Из-за ремонта моста через Березину приходится делать пересадку в Бобруйске, на городском автобусе форсировать реку до станции «Березина», а там на пригородном поезде уже до деревни. Ещё несколько часов с родителями и снова на поезд, обратно в Гомель, обратно в часть. В дизеле натоплено, и поездка на этот раз меня совсем не тяготит. Трëхсутка уже позади, и я снова на службе, снова время мой союзник. Я готов хоть полгода трястись на обитом дерматином сиденье пригородного поезда, который останавливается на каждой остановке, а потом лениво, словно нехотя, разгоняется до крейсерской скорости, тянется ещё несколько километров и опять начинает тормозить. Так, медленно, не спеша, я возвращаюсь в часть. Доклад в штаб дежурному и в роту – ждать отбоя. Опять… Становится тоскливо и грустно. За окном как всегда темно и морозно, в стëкла бьёт ветер, дребезжит старыми рамами и тонко завывает в незаконопаченных щелях. Остаётся только купаться в щедрых воспоминаниях и ждать нового свидания. Надеюсь уже скоро…
Продолжение следует...
- Глава 13
Автор: Капитан
Источник: https://litclubbs.ru/articles/59992-armeiskie-rasskazy-glava-12-turnir.html
Содержание:
- Глава 1
- Глава 2
- Глава 3
- Глава 4
- Глава 5
- Глава 6
- Глава 7
- Глава 8
- Глава 9
- Глава 10
- Глава 11
- Глава 13
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Подписывайтесь на канал с детским творчеством - Слонёнок.
Откройте для себя удивительные истории, рисунки и поделки, созданные маленькими творцами!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: