Он выскочил из трюма, когда лёд уже начал ломать борт. Железо визжало так, словно корабль был живым существом. Могилевич метнулся к трапу, и в эту секунду на палубе пошёл ходуном груз. Что-то тяжёлое сорвалось и ударило его в спину. Завхоз исчез внизу, там, где трюм уже наполнялся чёрной ледяной водой.
Это был единственный погибший во всей челюскинской катастрофе. Один человек на фоне остальных, кому не удалось вырваться. Но для тех, кто стоял на льдине в тридцатипятиградусный мороз, Могилевич не был цифрой. Он был человеком, который три минуты назад просил у кого-то закурить.
А корабль продолжал умирать.
Начало великого плавания
Чтобы понять, почему 105 человек оказались посреди Чукотского моря на судне, которое ломалось как спичечный коробок, нужно вернуться на полгода назад. В кабинеты, где пахло папиросным дымом и честолюбием.
Северный морской путь — кратчайшая дорога из Европы в Азию. Тысячи километров вдоль арктического побережья. Тот, кто докажет, что этот путь можно пройти за одну навигацию, получит не просто славу. Он получит козырь в большой геополитической игре.
СССР отчаянно нуждался в таком козыре.
Проблема была в том, что подходящих кораблей не существовало. Настоящих ледоколов, способных пробиваться через многометровые льды, было катастрофически мало. И тогда кто-то предложил отправить грузопассажирское судно. Не ледокол. Обычный пароход с усиленным корпусом.
«Челюскин» построили в Дании всего за год до экспедиции. Корабль был новеньким, пах свежей краской и ещё ни разу не выходил в серьёзное плавание. Его корпус действительно укрепили, но укрепили для балтийских льдов, а не для арктических.
Отто Юльевич Шмидт, руководитель экспедиции, прекрасно это понимал.
Шмидту было сорок два года. Математик, географ, исследователь — он уже дважды водил корабли по Северному морскому пути. Он знал Арктику не по книгам. Он знал, как трещит лёд перед тем, как расколоться. Как выглядит небо, когда идёт шторм. Как пахнет опасность.
И он всё равно согласился вести «Челюскин».
Почему? Историки до сих пор спорят. Одни говорят — давление сверху. Другие, что Шмидт был азартным игроком, которому нравилось ходить по краю. Третьи, что он искренне верил в успех.
Правда, вероятно, где-то посередине. Шмидт был умным человеком, но умные люди тоже совершают глупости. Особенно когда на кону слава, карьера и одобрение тех, кто решает судьбы.
Впрочем, он сделал одну вещь, которая позже спасла всем жизнь. Он начал готовиться к худшему.
Пассажиры судьбы
2 августа 1933 года на борт «Челюскина» поднялись 112 человек. Экипаж, учёные, строители, которые должны были работать на Чукотке. А ещё женщины и дети.
Это решение потом будут называть безумием. Зачем брать семьи в опаснейшую экспедицию? Но логика была простой: людям предстояло провести на Чукотке несколько лет. Оставлять жён и детей на материке означало обречь семьи на долгую разлуку. А Северный морской путь должен был стать обычной дорогой, так, по крайней мере, говорилось в отчётах.
Среди пассажирок была Доротея Васильева. Молодая женщина на последних месяцах беременности. Её муж работал на полярной станции, и она плыла к нему. Плыла, чтобы родить ребёнка рядом с отцом.
В конце августа, уже в арктических водах, Доротея родила прямо на корабле. Девочку назвали Кариной,в честь северных морей, через которые они шли. Это была новая жизнь на «Челюскине». И, возможно, самый светлый момент за всё плавание.
Потому что дальше началось страшное.
Ловушка
Чукотское море встретило «Челюскин» так, словно ждало его. Льды сомкнулись вокруг корабля в конце сентября 1933 года. Сначала это даже казалось удачей: дрейф мог вынести судно туда, куда нужно, к Берингову проливу. В какой-то момент до чистой воды оставались считанные километры.
Но льды не собирались отпускать добычу.
Корабль дрейфовал. День за днём, неделя за неделей. Пролив был так близко и так недостижимо далеко. Иногда казалось, что вот-вот, ещё немного... Но течение меняло направление, и «Челюскин» относило обратно.
Шмидт понимал, что происходит. Он видел, как льды сжимаются вокруг корпуса. Слышал скрежет по ночам — металл стонал под давлением. Инженеры измеряли деформацию бортов и молчали, но их молчания было достаточно.
Корабль умирал. Медленно, по миллиметру. Льды сдавливали его, как удав сдавливает жертву.
И тогда Шмидт сделал то, за что его потом называли гением. Или параноиком. Или и тем, и другим одновременно.
Он начал репетировать конец.
Репетиция катастрофы
Каждую неделю на «Челюскине» проводились учебные тревоги. Эвакуация. Погрузка припасов на лёд. Распределение обязанностей.
Люди ворчали. Зачем эти игры? Корабль прочный, мы скоро выберемся... Но Шмидт был непреклонен. Снова и снова экипаж отрабатывал действия на случай, если судно начнёт тонуть.
— Вы должны знать это как собственное имя, — говорил он. — Когда начнётся, думать будет некогда.
Его слова оказались пророческими.
13 февраля 1934 года, в 15:30, лёд атаковал.
Это было не постепенное сжатие, к которому все привыкли. Это был удар. Ледяной вал, торос высотой в несколько метров, обрушился на левый борт. Металл прорвало, как бумагу. В пробоину хлынула вода.
У экипажа было два часа. 120 минут, чтобы спасти 105 человеческих жизней (7 человек по разным причинам покинули пароход до гибели корабля).
Два часа
Что можно сделать за два часа, когда под ногами тонет корабль, вокруг -35°C, а до ближайшего берега сотни километров?
Оказалось, что очень многое. Если к этому готовились.
Отработанные до автоматизма действия включились мгновенно. Никакой паники. Никаких криков. Только короткие команды и люди, которые точно знали, что делать.
На лёд выгружали всё. Палатки, спальные мешки, продовольствие. Инструменты, радиостанцию, строительные материалы. Даже кирпичи для печки, пятьсот штук, их передавали из рук в руки живой цепочкой.
Женщин и детей эвакуировали первыми. Маленькая Карина, которой не исполнилось и полугода, оказалась на льдине раньше всех. Её мать закутала девочку так, что виднелся только крошечный нос.
За два часа на лёд перебросили почти всё необходимое для выживания. Это было похоже на чудо. На невозможное чудо. А потом «Челюскин» ушёл под воду, забирая с собой жизнь Бориса Григорьевича Могилевича. Нос на мгновение поднялся над льдинами, будто корабль пытался вдохнуть ещё раз, и исчез.
104 человека стояли на льдине и смотрели, как тонет их корабль. Их дом. Их последняя связь с нормальной жизнью.
Кто-то плакал. Кто-то молчал. А Шмидт уже отдавал распоряжения.
— Начинаем ставить лагерь. Времени нет.
Времени действительно не было. Арктическая ночь, мороз, ветер. И никакой уверенности, что помощь придёт.
Ледяной город
То, что произошло дальше, не укладывается в голове современного человека.
За три дня на льдине вырос посёлок. Не просто палатки — полноценные бараки. Деревянные стены, крыши из брезента, печки из кирпича. Одиннадцать жилых построек, в которых можно было спать, не боясь замёрзнуть насмерть.
Откуда взялся строительный материал? Из того, что успели выгрузить с корабля. И из самого корабля, когда «Челюскин» тонул, часть обшивки и досок всплыла. Люди вылавливали их из ледяной воды баграми, рискуя провалиться в полынью.
Плотники работали в рукавицах, на морозе под -40°C. Гвозди примерзали к пальцам, но бараки росли.
На четвёртый день заработала радиостанция. На шестой — полевая кухня, где готовили горячую еду. На десятый появилась баня.
Баня. На дрейфующей льдине посреди Северного Ледовитого океана.
Когда об этом узнали на материке, многие не поверили. Решили, что это пропаганда. Но это была правда. Шмидт понимал то, чего не понимали чиновники в тёплых кабинетах: людям нужна не только еда и тепло. Людям нужна нормальность.
Психология ледяного лагеря
Организация жизни в «Лагере Шмидта», так его назвали, заслуживает отдельного разговора.
Шмидт установил жёсткий распорядок дня. Подъём, зарядка, работа, приём пищи, отбой — всё по часам. Это казалось абсурдом. Какая зарядка, когда вокруг смерть? Но именно в этом был смысл.
Распорядок создавал иллюзию контроля. Когда человек знает, что будет делать через час, через два, завтра — он чувствует себя хозяином своей жизни. Даже если на самом деле его жизнь зависит от трещины во льду или пурги.
В лагере появилась стенгазета. Её вывешивали каждые несколько дней, писали от руки. Новости, шутки, карикатуры. Люди смеялись над собственным положением и этот смех держал их на плаву.
Появился клуб. Вечерами там собирались, читали вслух книги, спасённые с корабля, играли в шахматы. Кто-то организовал кружок по изучению английского языка. Зачем? А почему бы и нет? Если заняты руки и голова, тем меньше времени на отчаяние.
Но были и конфликты. Нельзя запереть 104 человека в ледяном аду и ждать, что все будут вести себя идеально.
Ссоры из-за места у печки. Обиды на тех, кто получал порции побольше. Раздражение на соседа, который храпит. Мелочи, но в замкнутом пространстве мелочи вырастают до размеров катастрофы.
Шмидт решал конфликты жёстко. Он не уговаривал и не взывал к совести. Он просто ставил перед фактом: либо вы работаете вместе, либо умираете по отдельности. Выбор за вами.
Выбирали жизнь.
Решение: помощь с воздуха
На материке знали о катастрофе. Радиостанция работала, Шмидт передавал сводки каждый день. Москва получала информацию и... не знала, что делать.
Добраться до лагеря по льду было почти невозможно. Расстояние — сотни километров торосов, трещин, полыней.
Оставалась авиация.
И вот здесь началась рулетка. Самолёты тех лет были совсем другими. Маленькие, ненадёжные. Лётчик сидел на морозе, приборы замерзали, двигатели отказывали. Дальность полёта — несколько сотен километров, и то в хорошую погоду.
А погода в Арктике хорошей не бывает.
Первые попытки добраться до лагеря провалились. Самолёты возвращались из-за пурги, обледенения, отказа моторов. Раз за разом. Пять попыток. Десять. Пятнадцать.
Люди на льдине слышали гул моторов. Выбегали из бараков, смотрели в небо. И видели, как маленькая точка разворачивается и исчезает. Снова и снова.
Двадцать попыток. Двадцать пять. Двадцать девять.
Только поисковых вылетов, тех самых попыток «найти окно и дотянуть», набралось почти три десятка.
Каждый раз — надежда. Каждый раз — разочарование. Это было, пожалуй, самым страшным. Не холод, не голод. А вот это качание между «спасут» и «не спасут».
Удача с 29 попытки
5 марта 1934 года произошло невозможное.
Анатолий Ляпидевский был молод, ему не исполнилось и тридцати. Лётчик полярной авиации, он уже 28 раз пытался добраться до лагеря Шмидта. И столько же раз потерпел неудачу. На 29 раз погода дала окно. Несколько часов относительной видимости. И Ляпидевский рискнул.
Его АНТ-4, тяжёлый бомбардировщик, переделанный в транспортник, прорвался сквозь облака и вышел к лагерю. Посадочная полоса была готова, челюскинцы расчистили её на льду, утрамбовали, обозначили флажками.
Самолёт коснулся льда. Пробежал. Остановился.
Люди бежали к нему. Кричали, плакали, обнимали лётчика, которого видели впервые в жизни. Ляпидевский был для них не человеком, он был спасением, надеждой, доказательством того, что про них не забыли.
В первый рейс он забрал десять женщин и два ребёнка. Карина летела, закутанная в меха. А мужчины стояли на льдине и смотрели вслед самолёту. Они радовались за тех, кто улетел. И понимали, что сами остаются.
Месяц ожидания
Вскоре после первого успеха удача снова показала зубы. Один из следующих вылетов закончился аварийной посадкой на берегу: техника не выдержала арктической нагрузки. Ляпидевский выжил, но лагерь Шмидта снова остался без того самолёта, который первым прорезал к ним дорогу.
Целый месяц лагерь Шмидта снова оставался в изоляции.
Шмидт продолжал передавать радиограммы. Получал ответы: «Работаем. Ждите». Но что стоят слова, когда ты сидишь на льдине, которая может расколоться в любой момент?
А льдина действительно трескалась. Несколько раз лагерь приходилось срочно переносить, трещина проходила прямо через бараки. Люди хватали вещи и бежали, а потом смотрели, как часть их ледяного дома уходит в чёрную воду.
Посадочную полосу переделывали трижды. Каждый раз дни работы на морозе. Каждый раз неизвестно, пригодится ли.
Эвакуация
7 апреля начался финальный этап.
К этому времени к спасательной операции подключились лучшие лётчики страны. Каманин, Молоков, Слепнёв, Водопьянов... Имена, которые потом войдут в историю. Они летели на разных машинах — советских, американских, каких удалось достать. Летели, рискуя жизнью, потому что каждый рейс в Арктику был рулеткой.
На льдине организовали несколько посадочных полос. Работали посменно, круглосуточно.
13 апреля 1934 года последний самолёт поднялся с льдины. На его борту были Отто Шмидт и последние члены экипажа.
Лагерь опустел. Бараки, баня, клуб — всё осталось на льду. Через несколько дней торосы раздавили их. Но к тому времени это уже не имело значения.
104 человека выжили. 59 дней на льдине и все вернулись. Кроме одного.
После
Лётчики, участвовавшие в спасении, стали первыми Героями Советского Союза. Это звание учредили специально для них. Семь человек, семь золотых звёзд.
Челюскинцев встречали как триумфаторов. Парад на Красной площади, приёмы, речи, газетные заголовки.
Это была красивая история. И она была правдой, но не всей правдой.
О том, что «Челюскин» изначально не годился для арктического плавания, говорили шёпотом. О том, что людей отправили на верную смерть ради политического престижа, не говорили вообще. О погибшем Борисе Григорьевиче упоминали всё реже.
Шмидт продолжал карьеру. Руководил Северным морским путём, возглавлял научные институты. Но говорят, до конца жизни он вздрагивал, когда слышал скрежет металла.
Вопросы без ответов
Спустя 90 лет история «Челюскина» всё ещё не закрыта.
Был ли подвиг? Безусловно. 104 человека , выживших в невозможных условиях — это подвиг.
Было ли безумие? Тоже да. Отправить неподготовленный корабль с женщинами и детьми в Арктику — это безумие.
Где грань между героизмом и преступной халатностью тех, кто планировал экспедицию?
Если бы погибли все, кого бы судили? И судили бы вообще?
Смогли бы современные люди, привыкшие к комфорту, продержаться 59 дней на льдине? Или мы разучились выживать?
Эти вопросы не имеют правильных ответов. Но они важны. Потому что заставляют думать о цене, которую платят за прогресс. О людях, которые становятся топливом для больших идей. О том, как легко одна случайность, три секунды, глыба льда, отделяет жизнь от смерти.
А ещё о том, что человек способен на невероятное. Когда выбора нет. Когда позади только чёрная вода, а впереди дни неизвестности.
Челюскинцы были обычными людьми, которых судьба поставила в необычные обстоятельства. И они справились. Может быть, справились бы и мы?
Хочется верить, что да. Но проверять не хочется.